Харуки Мураками «Медовый пирог»

1 балл2 балла3 балла4 балла5 баллов user1; 5,00
Загрузка...
Харуки Мураками «Медовый пирог»


  • Скачать:  mp3
  • Автор: Харуки Мураками
  • Год написания: 2000
  • Исполнитель: Олег Булдаков
  • Длительность: 0:59:13

Лирический рассказ «Медовый пирог» не похож на обычные произведения Харуки Мураками. Его простота удивительна и по-своему привлекательна. В строчки хочется вслушиваться и вчитываться. Изюминка в том, что к произведению привязано несколько деталей. Эти детали и заставляют поразмышлять над смыслом.

  • Землетрясения в Кобэ и его последствия. Даже рассказ оканчивается на этой теме. Трагические события глубоко потрясли писателя.
  • Уход рассказов, как жанра в небытие. «…форма рассказа чем дальше, тем быстрее устаревает…». И не согласиться с этим трудно. Новеллы и рассказы читать отчего-то стало немодно и затруднительно, может от того, что каждый раз приходиться переживать за нового персонажа и необходимо будет вновь читать и узнавать чужие образы. Книги в этом плане проще. Хотя рассказ слушать гораздо удобнее. Скачал одну запись на часок и по дороге на работу и обратно прослушал. С книгой же придется на долго застрять.
  • Жизнь нам всегда подсовывает второй шанс, просто мы далеко не всегда это замечаем. Дзюнпэй уже и не мечтал найти в жизни утешение, но вот оно само идет к нему в руки, а уж как он этим распорядится читать вам.

В аудиоформате рассказ легко привлекает внимание. Кажется, что вот вот задрожат стены или запахнет медом.

 

Медовый пирог

1

— Медведь Масакити набрал столько меда, что есть —не переесть. Перелил его в ведерко, спустился с гор и пошел в город его продавать. Масакити был известным бортником.

— А откуда у медведя ведерко? — спросила Сара.

— Просто было и все. Валялось на дороге, вот он и подобрал. Подумал, когда-нибудь пригодится, — объяснил Дзюнпэй.

— Вот и пригодилось.

— Точно. Медведь Масакити пошел в город, приглядел на площади местечко, выставил табличку «Вкусный натуральный мед, полный стакан — 200 иен» и начал торговлю.

— Что, медведь умеет писать?

— Ноу. Писать медведи не умеют, — сказал Дзюнпэй. — Он попросил одного мужичка, стоявшего рядом. Тот и написал ему карандашом.

— А деньги считать он умеет?

— Йес. Деньги считать умеет. Масакити с детства жил у людей. Там и научился говорить и считать деньги. Он смышленый.

— Значит, он отличается от обычных медведей?

— Ага, от обычных немного, но отличается. Масакити — медведь особенный. Поэтому его сторонятся медведи неособенные.

— Что значит «сторонятся»?

— Ну, значит, говорят: «Смотри, кого он из себя строит» — и стараются с ним не дружить. Не могут с ним поладить. Особенно не любит Масакити дебошир Тонкити.

— Бедный Масакити.

— Действительно бедный. Хотя… по виду он медведь, но люди так не считают. Говорят: «Ты умеешь и деньги считать, и на человеческом языке говорить». Но ни те ни другие полностью своим его не признают.

— Бедный, бедный Масакити. А друзей у него нет?

— Друзей — нет. Медведь ведь в школу не ходит. Где же ему найти себе друзей?

— У Сары в садике друзья… есть.

— Конечно, — сказал Дзюнпэй, — конечно, у Сары есть друзья.

— А у Дзюн-тяна есть друзья? — Саре было лень произносить полное «дядя Дзюнпэй» и она звала его просто «Дзюн-тян».

— Папа Сары — мой самый лучший друг. И мама тоже очень хороший друг.

— Хорошо… когда есть друзья.

— Точно — сказал Дзюнпэй. — Хорошо, когда есть друзья. Твоя правда.

Дзюнпэй часто рассказывал Саре перед сном только что придуманные истории. Когда она чего-то не понимала — задавала вопросы. Дзюнпэй обстоятельно отвечал на каждый. Вопросы все как на подбор: острые и глубокие. Обдумывая ответ, Дзюнпэй выкраивал время, чтобы сочинить продолжение.

Саёко принесла дочери теплое молоко.

— История про медведя Масакити, — пояснила Сара матери. — Масакити известный бортник, но друзей у него нет.

— Масакити большой? — спросила у Сары Саёко. Та растерянно взглянула на Дзюнпэя:

— Масакити большой?

— Не то чтобы очень, — ответил Дзюнпэй. — Я бы даже сказал, мелковатый. Примерно с Сару. Характером спокойный. Панк и хард-рок не слушает. Любит в одиночестве наслаждаться Шубертом.

Саёко замычала «Форель».

— А как Масакити слушает музыку? У него что, есть компакт-диск-плейер? — спросила Сара у Дзюнпэя.

— Нашел где-то на земле магнитолу. Подобрал, принес домой.

— Что-то слишком много в лесу потерянных вещей… — с подозрением заметила Сара.

— Ну, там это… слишком крутой обрыв. У людей начинает кружиться голова, вот они и сбрасывают все лишнее. «Больше не могу. Тяжело. Сейчас умру. Зачем мне это ведро? И магнитола тоже». Вот так и лежат нужные вещи на дороге.

— Как я их понимаю, — сказала Саёко, — когда хочется все бросить.

— А Сара — нет.

— Потому что ты маленькая жадина, — сказала дочери Саёко.

— Никакая я не жадина, — запротестовала та.

— Это потому, что Сара еще маленькая и очень шустрая, — поправил Саёко Дзюнпэй. — Так, а теперь быстро пьем молоко. Выпьешь — буду рассказывать дальше.

— Хорошо, — ответила Сара, взяла в обе руки стакан с молоком и аккуратно его выпила. — Интересно, почему Масакити не печет медовый пирог и не продает его? Горожанам медовые пироги понравятся гораздо больше простого меда.

— Хорошая мысль! От пирогов больше дохода, — рассмеялась Саёко.

— Перекраиваем рынок в погоне за добавочной стоимостью. Из этого ребенка выйдет неплохой предприниматель, — сказал Дзюнпэй.

 

Сара улеглась снова, однако уснула только около двух. Дзюнпэй и Саёко убедились, что она уже спит, и пошли на кухню, где уселись на кухне друг напротив друга, разлив пополам банку пива. Саёко быстро хмелела, а Дзюнпэю еще предстояло ехать до своего района Ёёги-Уэхара.

— Извини, что потревожила тебя среди ночи, — сказала Саёко. — Но я на самом деле просто не знала, что делать. Совсем замаялась… А кто еще может успокоить Сару, кроме тебя? Кану звонить бесполезно.

Дзюнпэй кивнул, сделал глоток и отправил в рот крекер, лежавший на тарелке:

— Обо мне можешь не беспокоиться. Все равно я не сплю до рассвета. К тому же ночью дороги пустые — доберусь быстро.

— Работал?

— Да так…

— Рассказ сочинял?

Дзюнпэй кивнул.

— Продвигается?

— Как обычно. Сочиняю рассказ. Который напечатают в литературном альманахе. Который никто не будет читать.

— Я читаю все твои рассказы.

— Спасибо. Ты добрая, — сказал Дзюнпэй. — Но раз уж мы об этом заговорили, знаешь, сама форма рассказа чем дальше, тем быстрее устаревает, как несчастная логарифмическая линейка. Но это ладно. Давай поговорим о Саре. С ней такое раньше бывало?

Саёко кивнула:

— Если бы только «бывало». Почти каждый день: просыпается среди ночи и закатывает истерику. Вся дрожит. И ревет, как ни успокаивай. Сил моих больше нет.

— Как думаешь, в чем причина?

Саёко допила пиво и в упор посмотрела на опустевший стакан.

— По-моему, насмотрелась новостей о землетрясении. Для четырехлетнего ребенка они чересчур. И просыпаться по ночам стала как раз после того, как закончились толчки. Сара говорит, что к ней приходит какой-то незнакомый дядька. Дядька-землетряс. Якобы он будит ее, чтобы посадить в маленькую коробочку. А там такая коробочка, что человеку никак не поместиться. И вот Сара упирается изо всех сил, а он тянет ее за руку и давай засовывать — только кости хрустят. Тут Сара кричит и просыпается.

— Дядька-землетряс?

— Да, долговязый такой и старый. Сара как увидит его, включает везде свет и начинает искать по всему дому: в шкафах, на обувной полке, под кроватью, в выдвижных ящиках. Я говорю ей, что это сон, но она не верит. И засыпает только после того, как убедится, что тот нигде не прячется. Но это — минимум через два часа. А мне после этого уже не до сна. Уже шатает от хронического недосыпа. О работе вообще молчу.

Саёко так откровенничала нечасто.

— Старайся, чтобы она не смотрела новости, — сказал Дзюнпэй. — И вообще лучше какое-то время совсем не подпускать ее к телевизору. Сейчас по всем каналам сплошное землетрясение.

— Да мы почти и не смотрим. Но уже не помогает. Все равно дядька-землетряс ее в покое не оставляет. Ходили к врачу, а тот лишь выписал что-то успокоительное, вроде снотворного.

Дзюнпэй задумался.

— Если хочешь, давай в воскресенье сходим в зоопарк. Сара хочет разок взглянуть на настоящего медведя.

Саёко прищурилась и посмотрела в лицо Дзюнпэю:

— Хорошая мысль. Может, хоть как-то на нее повлияет. Давно мы никуда не ходили вчетвером. Позвонишь Кану сам, ладно?

 

Дзюнпэю тридцать шесть. Он родился в городе Нисиномия префектуры Хлого. Вырос в тихом квартале на берегу реки Сюкугава. Отец его владел двумя магазинами часов и ювелирных изделий в Осаке и Кобэ. Есть сестра на шесть лет младше. Окончив частную школу в Кобэ, он выдержал экзамен сразу на два факультета, коммерческий и филологический, но, не колеблясь ни минуты, выбрал последний, однако при этом соврал родителям, что поступил на экономический. Родители на изучение литературы денег бы не дали. Дзюнпэй не хотел пускать четыре года на ознакомление с экономической системой коту под хвост. Он хотел изучать литературу, иными словами — стать писателем.

На общеобразовательном курсе он завел себе друзей. Первый — Кан Такацуки, вторая — Саёко. Такацуки родом из Нагано, в старших классах был капитаном футбольной команды. Высокий и широкоплечий. Поступил лишь со второго раза и был на год старше Дзюнпэя. Парень реалистичный и решительный, располагал к себе людей, попадая в группу, он как-то само собой становился в ней лидером, и только одно давалось ему с трудом — чтение книг. На филологический поступил лишь потому, что провалился на всех остальных факультетах. — Ну и ладно, — с уверенностью в голосе говорил он, — стану журналистом, научусь писать статьи.

Чем он привлек внимание Такацуки, Дзюнпэй понятия не имел. Как только выдавалось свободное время, Дзюнпэй уединялся в своей комнате, где мог до бесконечности читать книги и слушать музыку. Спортом не занимался, покой — вот его стихия. Людей он сторонился и обширными знакомствами похвастаться не мог. Поэтому интересно, с какой стати Такацуки, едва увидев его, решил с ним подружиться? Он окликнул Дзюнпэя, слегка похлопал его по плечу и предложил где-нибудь вместе пообедать. Так они в один день стали друзьями не разлей вода.

Дзюнпэй и он примерно так же познакомились и с Саёко. Слегка похлопали по плечу и предложили втроем пообедать. Так у них возникла небольшая тесная компания. Они всё делали втроем: списывали друг у друга конспекты, обедали в университетской столовой, в кафе между лекциями болтали о будущем. Подрабатывали в одном месте, вместе смотрели кино в ночных кинотеатрах, ходили на рок-концерты и просто бесцельно бродили по Токио, напивались до чертиков в пивбарах, одним словом — занимались всем, что не чуждо первокурсникам всего мира.

Саёко родом была из Асакусы [12] . Ее отец держал магазин аксессуаров кимоно, который его предки не одно поколение передавали по наследству. Его клиентами были известные актеры театра кабуки. Старшему из двух ее братьев достался этот семейный бизнес, а младший работал в проектном бюро. Перед поступлением в университет Васэда Саёко окончила Восточный женский колледж английского языка. В университете она тоже выбрала филологию — хотела и дальше исследовать англоязычную литературу. Много читала. Дзюнпэй и Саёко часто обменивались книжками и всегда горячо обсуждали прочитанное.

У нее были красивые волосы и умные глаза. Разговаривала она плавно, спокойно и прямо, но стержень в ней чувствовался. Об этом красноречивее слов говорил жесткий рот. Одевалась просто, не красилась, да и вообще ее нельзя было счесть девушкой привлекательной, однако чувством юмора она обладала бесценным и когда шутила, на лице ее мелькала плутовская улыбка. Дзюнпэю в такие минуты очень нравилось ее лицо. Он был уверен, что Саёко — именно та женщина, которую он искал. До встречи с нею он не влюблялся ни разу. В школе для мальчиков не так-то много шансов свести знакомство с девчонками.

Однако раскрыть Саёко свои чувства Дзюнпэй так и не смог. Боялся: слово — не воробей. А вдруг он потеряет Саёко навсегда? Но даже если и нет, баланс отношений в их троице нарушится непоправимо. Пусть пока все будет как есть, думал Дзюнпэй. Посмотрим, что из этого выйдет.

Первым начал действовать Такацуки.

— Неудобно обращаться к тебе с таким разговором как-то вдруг, — сказал он Дзюнпэю, — но мне нравится Саёко. Ты как, не против?

Разговор об этом зашел в середине сентября. Пока Дзюнпэй ездил на летние каникулы в Кансай, между ними все и случилось, пояснил Такацуки.

Дзюнпэй пристально вгляделся в лицо друга. Смысл до него дошел не сразу. И вдруг ему стало очень тяжело — как от свинцового грузила. Выбора уже не оставалось.

— Не против.

— Ну и хорошо, — улыбнулся Такацуки. — Как-никак и тебя это касается. Не хотелось, чтобы мое решение повлияло на нашу дружбу. Но это, Дзюнпэй, рано или поздно все равно произошло бы. Пойми, не сейчас, так когда-нибудь это все равно должно было произойти. Думаю, друзьями мы втроем быть не перестанем, верно?

Несколько следующих дней Дзюнпэй был сам не свой: не ходил на занятия, пропускал работу, вообще не выходил из своей шеститатамной [13] комнатушки: подъедал оставшиеся в холодильнике продукты, а иногда, словно опомнившись, набрасывался на алкоголь. Всерьез подумывал бросить университет. Уехать далеко-далеко в незнакомый город с незнакомыми людьми, где можно будет истязать себя тяжким физическим трудом, а потом и вообще поставить точку в собственной одинокой жизни. Так, пожалуй, будет лучше всего, считал он.

 

Через пять таких дней к нему пришла Саёко. На ней были темно-синяя фуфайка и белые хлопковые брюки, а волосы она сколола на затылке.

— Почему ты не ходишь в школу? Все уже беспокоятся — может, ты умер там в своей квартире? Вот Кан и отправил меня посмотреть. Сам он трупов не переносит… как оказалось.

— Мне было плохо, — ответил Дзюнпэй.

— Еще бы — так исхудал, — присмотревшись к нему, сказала Саёко. — Давай что-нибудь приготовлю?

Дзюнпэй покачал головой:

— У меня нет аппетита.

Саёко отворила дверцу холодильника и, заглянув внутрь, скривилась: внутри стояли две одинокие банки пива, лежал скукоженный огурец и какой-то дезодорант. Девушка присела рядом с Дзюнпэем.

— Слышишь, Дзюнпэй, я не знаю, как сказать. Ты ведь не сердишься на нас с Каном, да?

— Не сержусь, — ответил Дзюнпэй.

И это правда: он не обижался и не сердился. Если и сердиться на кого — только на себя. Разумеется, они стали любовниками. И это вполне естественно. Такацуки на это способен, а он сам — нет.

— Можно я налью себе пива? — спросила Саёко.

— Давай.

Саёко достала из холодильника банку и разлила ее по двум стаканам. Один протянула Дзюнпэю. Они молча выпили. Саёко заговорила:

— Послушай, мне как-то неловко об этом говорить. Но мы ведь останемся друзьями, правда? Не только сейчас, но и потом, когда состаримся. Мне нравится Кан, но в каком-то смысле мне нужен и ты. Извини за такие слова.

Дзюнпэй толком не понял, но кивнул — на всякий случай.

— Что-то понимать и делать так, чтобы это было видно, — разные вещи. Если осилишь и то и другое, жизнь станет легче, — продолжала Саёко.

Дзюнпэй взглянул на ее профиль. Что она хочет этим сказать, понять он был не в силах. И лишь думал про себя: ну почему я такой нерасторопный? Он задрал голову к потолку и бессмысленно рассматривал там какое-то пятно.

Как бы все сложилось, признайся он в любви Саёко раньше? Даже представить себе трудно. Он знал лишь один факт: этого бы не произошло, как ни старайся.

Было слышно, как капают на татами слезы. До странности громко. На мгновение Дзюнпэю показалось, что плачет он сам. Но плакала Саёко. Уткнулась лицом в коленки, а плечи ходят ходуном.

Дзюнпэй машинально протянул руку и положил ей на плечо. Затем тихонько прижал ее к себе. Девушка не сопротивлялась. Он обхватил ее за талию, прижался ртом к ее губам. Она закрыла глаза, и губы ее подались. Дзюнпэй ощущал солоноватый запах ее слез, дышал ее дыханием, грудью чувствовал мягкость грудей Саёко. Казалось, в сознании щелкнул какой-то рубильник. Дзюнпэй даже звук его услышал. Будто скрипнули все суставы мира. Но и только. Саёко, словно опомнившись, опустила голову и оттолкнула его.

— Нет, — тихо сказала она и замотала головой. — Так нельзя.

Дзюнпэй извинился. Саёко ничего не ответила. Так они и сидели некоторое время. Через открытое окно ветерок принес к ним отзвуки радио. Какую-то популярную мелодию. Наверное, эту песню я не забуду до самой смерти, — пронеслось у Дзюнпэя в голове. Однако уже спустя несколько дней он, как ни силился, не смог вспомнить ни названия, ни мелодии.

— Тебе не за что извиняться. Ты ни в чем не виноват сказала Саёко.

— Похоже, я совсем запутался, — честно признался Дзюнпэй.

Саёко протянула руку и положила поверх его:

— Ты же пойдешь завтра в школу? У меня никогда раньше не было таких друзей, как ты. Ты мне очень нужен. Пойми хотя бы это.

— Но разве только этого достаточно?

— Не в этом дело, — в отчаянии вымолвила Саёко, опустив голову. — Я не об этом.

 

На следующий день Дзюнпэй пришел на занятия. С Саёко и Такацуки они дружили до самого выпуска. Как ни странно, Дзюнпэю больше не хотелось никуда исчезать. Стоило ему тогда обнять и поцеловать Саёко, и что-то в нем успокоилось. По меньшей мере, сомневаться больше не в чем, думал он. Решение уже принято. Путь даже это решение кто-то принял за него.

Саёко познакомила Дзюнпэя со своими одноклассницами, и они время от времени устраивали свидания вчетвером. С одной из них Дзюнпэй впервые и переспал. Было это незадолго до его двадцатилетия [14] . Но душою к той девушке он не лежал. Его сердце принадлежало другой. Дзюнпэй всегда обращался с подругой вежливо, нежно и учтиво, но ни разу не был с нею пылок, не отдавая ей себя всего. Он был пылок и отдавал себя всею только своим рассказам. Девушка вскоре нашла тепло в другом месте и покинула его. Так повторялось несколько раз.

Лишь после университета родители узнали о том что сын окончил филологический факультет, и разорвали с ним всякие отношения. Отец хотел, чтобы наследник вернулся на родину в Кансай и принял его дело, но у Дзюнпэя даже в мыслях этого не было. Он заявил, что останется в Токио и станет писателем. Дело закончилось грандиозным скандалом. С уст несколько раз сорвалось то, что обычно срываться не должно. Встреча эта оказалась последней — с тех пор они с семейством не виделись. Дзюнпэй считал, что их отношения с самого начала оставляли желать лучшего. В отличие от умевшей подстраиваться под настроение родителей младшей сестры, Дзюнпэй с детских лет противился их воле.

— Что ж, выходит, разрыв, — только ухмыльнулся он. Совсем как писатель эры Тайсё.

Дзюнпэй не стал устраиваться на работу. Он кормился небольшими подработками, а все остальное время сочинял рассказы. В ту пору, заканчивая очередное произведение, он первым делом показывал его Саёко. Выслушивал, что она ему откровенно скажет. И, следуя ее советам, правил черновик. Он по несколько раз терпеливо переписывал текст, пока не слышал от нее: «Вот теперь хорошо». У него не было ни учителей, ни коллег. И лишь советы Саёко служили ему слабеньким маяком.

Когда ему исполнилось двадцать четыре, один его рассказ получил приз литературного журнала для начинающих авторов, после чего его вьщвинули на премию Акутагавы. За пять последующих лет его номинировали на эту премию четыре раза, что само по себе говорило о приличных успехах. Но в конечном итоге так ничего и не завоевал, оставшись вечным многообещающим номинантом.

«Для начинающего писателя такого возраста уровень текста приличный, что-то есть в описании сцен, характеров, но местами просматривается тенденция сентиментальных отступлений, скрадывается повествовательная перспектива рассказа, теряется свежесть», — часто писали рецензенты. Такацуки читал эти рецензии и хохотал:

— У них там с головой не все в порядке. Что такое «повествовательная перспектива рассказа»? Разве нормальный человек будет козырять такими словами? Так можно договориться до «скрадывания говяжьей перспективы в сукияки».

На самом пороге четвертого десятка Дзюнпэй выпустил два сборника рассказов. Первый — «Лошадь под дождем», второй — «Виноград». «Лошадь» разошлась тиражом десять тысяч экземпляров, «Виноград» — уже на две тысячи больше. Его редактор заметил, что для сборников короткой прозы молодого автора «чистой литературы» это показатель неплохой. Газетная и журнальная критика оказалась положительной, но энергичной поддержки замечено не было.

Основной темой рассказов Дзюнпэя была безответная любовь молодых. Финал, как правило, — мрачный, даже в чем-то сентиментальный. «Придумает же», — говорили люди. Но ни в какое модное литературное течение его произведения, разумеется, не вписывались. Стиль у него был лирическим, сюжеты — старомодными. Читатель его поколения жаждал куда более изобретательных форм и историй. Чего вы хотите — времена рэпа и компьютерных игр. Редактор не раз предлагал ему попробовать себя в жанре романа. Продолжай писать одни рассказы — и хочешь не хочешь, пойдут повторы, оскудеет сам литературный мир писателя. Роман в такой ситуации часто дарит совершенно другой взгляд на мир. Фактически роман куда сильнее рассказа способен привлечь к себе внимание. И если хочешь продолжать писать профессионально, специализироваться в жанре рассказа будет непросто. Причина очевидна — сочинением одних рассказов жить нелегко.

Однако Дзюнпэй был прирожденным сочинителем рассказов. Он запирался в комнате, отбрасывал все лишнее и, затаив в тишине дыхание, за три дня писал черновик. Затем четыре дня правил его, после чего, естественно, давал прочесть Саёко и редактору. По несколько раз переписывал, шлифовал шероховатости. Но судьба рассказа по сути решалась именно в первую неделю. Все важное нужно было облечь в форму именно в этот период. Такая работа была ему по душе. Предельная собранность в короткий промежуток времени. Рафинированные образы и слова. Но стоит взяться за роман — и он окажется не в своей тарелке. Как я смогу несколько месяцев, а то и целый год концентрировать внимание, управлять им? — думал Дзюнпэй. Настроиться на такой ритм он не мог.

После нескольких провальных попыток написать роман он отступился. Хотелось ему того или нет, но его призвание — рассказ. Рассказ — вот его стиль. Как ни старайся, в чужую шкуру не влезешь. Талантливый вратарь никогда не станет хорошим нападающим.

Дзюнпэй по-прежнему жил одиноко, и жизнь эта не требовала больших расходов. Брал он столько работы, чтобы хватало лишь на прокорм. Держал молчаливую трехцветную кошку. Иногда заводил нетребовательных подружек, а когда и они ему надоедали, отыскивал причину, чтобы расстаться. Иногда, примерно раз в месяц,

Дзюнпэй просыпался среди ночи в совершенном ужасе: он осознавал — как ни рой землю, от судьбы никуда не денешься. В такие минуты он либо до посинения работал, либо так же до посинения пил. А в остальном вел спокойную безбедную жизнь.

 

Такацуки же, как и мечтал, поступил на работу в престижную газету. Учился он постольку-поскольку, поэтому успехами особо похвастать не мог, но произвел неизгладимое впечатление на собеседовании. Комиссия приняла по нему единогласное решение. Саёко тоже, как и планировала, поступила в аспирантуру. Через полгода после выпуска они поженились. Свадьба прошла в духе Такацуки: пышно и шумно. В свадебное путешествие молодые отправились во Францию. Прямо «попутный ветер в паруса». Затем купили двухкомнатную квартиру в районе Коэндзи [15] . Два-три раза в неделю приезжал в гости Дзюнпэй, и они вместе ужинали. Молодые радовались каждому его приезду. Казалось, они получают больше удовольствия не от своей интимной жизни, а от времени, проведенного с ним.

Такацуки наслаждался своей журналистской работой. Первым делом его определили в отдел городских новостей, и он едва поспевал от одного места происшествия к другому. Насмотрелся на всевозможные трупы и, по собственному признанию, перестал что-либо ощущать от их вида. Ему приходилось видеть трупы, раздавленные машинами и разрезанные поездами, обгоревшие, полуистлевшие, жуткого цвета раздутые тела утопленников, с простреленными мозгами, расчлененные топором. «При жизни люди чем-то отличаются, а мертвые все однолики — отработанная плоть».

Нередко он возвращался домой с работы лишь под утро. В такие дни Саёко часто звонила Дзюнпэю. Она знала, что до утра он никогда не спит.

— Ты сейчас занят? Можешь поговорить?

— Конечно. Я как раз перекуривал, — всегда уверял ее Дзюнпэй.

И они болтали о недавно прочитанных книгах, о своей жизни. Иногда касались и прошлого. Вспоминали молодость, когда были свободны и могли себе позволять беспорядок и глупости. О будущем почти не говорили. За этими разговорами Дзюнпэй рано или поздно вспоминал, как он когда-то обнимал Саёко. Ее свежие губы, запах слез, мягкость грудей — все это будто произошло совсем недавно. Он даже видел те прозрачные осенние лучи солнца, впивавшиеся в татами его комнаты.

Саёко едва исполнилось тридцать, когда она забеременела. В ту пору она работала ассистенткой в университете, ушла в декрет и родила девочку. Втроем они придумывали ребенку имя и остановились на том, что предложил Дзюнпэй: Сара. «Сара — звучит великолепно», — сказала Саёко. В ночь после благополучных родов Дзюнпэй и Такацуки выпивали, сидя друг против друга в квартире, одни, без Саёко. Давно они так не сидели — за столом на кухне. И вскоре бутылка виски, которую Дзюнпэй принес в подарок, опустела.

— Почему время летит так быстро? — расчувствовавшись, сокрушался Такацуки, что случалось с ним редко. — Кажется, ведь совсем недавно поступил в университет. Там познакомился с тобой, с Саёко… А уже и дети пошли. Я стал папашкой. Как ускоренное кино. Какое-то странное ощущение. Но тебе такое вряд ли понять. Ты живешь словно еще в студенчестве. Даже завидно.

— Чему здесь завидовать?

Но Дзюнпэй понимал, что Такацуки имел в виду. Саёко стала матерью. Это и Дзюнпэя ошеломило. Он в очередной раз понял, что колесо жизни крутится вперед, и прошлого уже не вернуть. Как к этому всему относиться, Дзюнпэй толком не знал.

— Только между нами: думаю, Саёко с самого начала ты нравился больше, — сказал Такацуки. Он был сильно пьян. Но в глазах сверкала непривычная строгость.

— Не может быть. — рассмеялся в ответ Дзюнпэй.

— А вот и может! Мне лучше знать. Хотя ты этого не понял. Писать красивые прочувствованные тексты ты умеешь, но в женском настроении разбираешься хуже утопленника. Как бы там ни было, мне нравилась Саёко. С ней никто не мог сравниться и променять ее ни на кого нельзя. Мне оставалось только одно — заполучить ее. Я по-прежнему считаю ее лучшей женщиной в мире. Или ты думаешь, что у меня не было на нее никаких прав?

— Кто спорит, — ответил Дзюнпэй. Такацуки кивнул:

— Но ты по-прежнему ничего не понимаешь. Почему? Потому что ты — неисправимый идиот. Хотя какая в том разница, дурак или нет. Главное, чтобы человеком хорошим был. Вот — придумал имя для моей дочери.

— При этом самое важное я так и не понял?

— Точно. При этом самое важное ты так и не понял. Ни-че-го. А еще писатель.

— Ну, рассказы тут, положим, ни при чем.

— Вот, теперь нас стало четверо, — слегка вздохнул Такацуки. — Как ты считаешь, четыре[16] — нормальное число?

2

О крахе отношений между Такацуки и Саёко Дзюнпэй узнал накануне третьего дня рождения Сары. Об этом ему как бы виновато призналась сама Саёко. Она была еще беременна, когда муж завел себе любовницу. А теперь домой он почти не приходил. Любовница — его коллега. Но как подробно ни объясняла Саёко, Дзюнпэй не смог понять, зачем Такацуки нужно было заводить женщину на стороне. Разве не он заявил в ночь рождения Сары, что Саёко — лучшая женщина в мире. Казалось, он говорил эти слова от всего сердца. Вдобавок Такацуки до беспамятства любил дочь. Зачем при этом было бросать семью?

— Я часто приходил к вам на ужин. Ведь так? Но при этом ничего не замечал. Вы казались счастливой, чуть ли не идеальной семьей.

— Так-то оно так, — мягко улыбалась Саёко. — Но мы не врали и комедию не разыгрывали. Хотя — что из того? Теперь у него есть она, и к прошлому возврата нет. Вот мы и решили разойтись. Только ты не принимай все это близко к сердцу. Так оно будет лучше. В разных смыслах.

Она сказала: «В разных смыслах». Как все-таки мир полон труднообъяснимых слов, подумал Дзюнпэй.

Через несколько месяцев Саёко и Такацуки разошлись официально. Между ними оставалось несколько разных соглашений, но в целом расстались они без эксцессов. Ни обмена упреками, ни разногласий в требованиях. Такацуки ушел из дому и стал жить с любовницей, Сара осталась с матерью [17] . Раз в неделю Такацуки приезжал к Саре в Коэндзи. С общего согласия и по мере возможности при этом присутствовал Дзюнпэй. Проще ли так было? Сам Дзюнпэй считал, что он как-то сразу постарел, хотя ему едва исполнилось тридцать три.

Сара звала Такацуки «папой», Дзюнпэя — «Дзюн-тяном». Вчетвером у них получалась словно какая-то псевдо-семья. Когда они встречались, Такацуки обычно болтал без умолку, Саёко выглядела так, будто ровным счетом ничего не произошло. Дзюнпэю казалось, что она ведет себя естественнее, чем раньше. Что родители развелись, Сара пока не осознавала. Дзюнпэй безупречно выполнял отведенную ему роль. Они, как и прежде, обменивались шутками, вспоминали прошлое. Дзюнпэй понимал лишь одно: это необходимо для них всех.

— Слышишь, Дзюнпэй, — сказал как-то на обратном пути Такацуки. Январская ночь, изо рта шел пар. — Тебе есть на ком жениться?

— Нет, — ответил он.

— А постоянная девчонка хоть имеется?

— Думаю, нет.

— Что если тебе сойтись с Саёко?

Дзюнпэй посмотрел на него, как на что-то ослепительное:

— Что с тобой?

— Что значит — «что с тобой»? — Такацуки в свою очередь удивился еще больше. — Неужели не ясно? Кто кроме тебя, может стать отцом для Сары?

— И только? Ради этого мне жениться на Саёко?

Такацуки вздохнул и опустил на плечо Дзюнпэя мощную руку.

— Что, не хочешь на ней жениться? Занять мое место не хочешь?

— Я не в этом смысле. Я просто думаю — неужели можно уладить это, будто какую-нибудь сделку? Это вопрос порядочности.

— Никакая это не сделка, — сказал Такацуки. — И порядочность тут ни при чем. Тебе нравится Саёко? Дальше — Сару ты любишь? Разве нет? Или и это не самое главное? Пожалуй, ты думаешь как-то на свой лад. Это понятно. Но, по-моему, ты лишь собираешься снять трусы, не снимая брюк.

Дзюнпэй молчал. Умолк и Такацуки. Молчал долго, что ему совсем не свойственно. Так, выдыхая белым паром, шагали они вместе на ближайшую станцию.

— В любом случае, ты круглый дурак, — сказал напоследок Дзюнпэй.

— Может, ты и прав, — согласился Такацуки. — Если честно, ты и в самом деле прав. Не спорю. Я сам испоганил свою жизнь. Но тут уж, Дзюнпэй, ничего не попишешь. Остановиться было никак не возможно. Я сам не знаю, почему все так произошло. И не спрашивай. Произошло и все тут. Не сейчас — где-то когда-то такое уже происходило.

Дзюнпэй подумал, ему приходилось и раньше слышать эти слова.

— Разве не ты говорил мне в ночь, когда родилась Сара, что Саёко — самая прекрасная женщина в мире? Помнишь? Женшина, которую нельзя ни на кого променять.

— Это по-прежнему так. В этом смысле ничего не изменилось. Но именно поэтому есть в этом мире такие веши, которые не удаются.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Тебе этого никогда не понять, — сказал Такацуки. И покачал головой. Поставил точку в этом диалоге именно он.

 

После развода минуло два года. В университет Саёко больше не вернулась. Дзюнпэй попросил одного знакомого редактора, и ей дали кое-какую работу с переводами. Дело заспорилось. Помимо лингвистического таланта, она хорошо владела слогом. Работу выполняла быстро и аккуратно. Результат на редактора произвел такое впечатление, что через месяц ей доверили уже литературный перевод. Гонорар небольшой, но если прибавить алименты Такацуки, на безбедную жизнь матери с ребенком хватало вполне.

Они по-прежнему собирались раз в неделю и вместе с Сарой где-нибудь обедали. Бывало, у Такацуки возникали срочные дела, и он не приходил. В такие дни Саёко, Дзюнпэй и Сара обедали втроем. Без Такацуки все проходило тихо и как-то буднично. Со стороны они казались самой что ни на есть семьей. Дзюнпэй продолжал идти своим путем. В тридцать пять выпустил четвертый сборник рассказов «Молчаливая луна», за который получил премию. По заглавному рассказу решили снять фильм. В перерывах между рассказами он выпустил несколько томиков музыкальных рецензий, написал книжку по теории садоводства, перевел сборник Джона Апдайка. Каждая его работа имела успех. У него был собственный стиль и он мог простыми и убедительными словами легко передавать глубокие отголоски звука, еле заметные оттенки света. У него возник свой круг читателей, устоялся доход; постепенно Дзюнпэй утвердился в качестве профессионального автора.

Он серьезно подумывал сделать Саёко предложение. Случалось, он размышлял об этом всю ночь напролет, наступало утро, а он все не мог уснуть. Бывало, работа валилась из рук. Но даже при этом окончательно решиться он так и не мог. Если задуматься, его отношения с Саёко с самого начала были кем-то предопределены. Его позиция так и осталась пассивной, ведь познакомил их между собой не кто иной, как Такацуки. Это он выделил их из всего курса, это он сколотил их троицу. А потом взял себе Саёко, женился, сделал ребенка, развелся. И сейчас предлагает жениться на Саёко ему, Дзюнпэю. Конечно, Дзюнпэй любил Саёко. Даже и спрашивать нечего. Сейчас идеальный шанс связать с ней свою жизнь. Пожалуй, она вряд ли откажется от такого предложения. Тоже очевидно. Но уж слишком все складывается хорошо, считал сам Дзюнпэй. Не задуматься об этом он не мог. Что подводит его к решению? Он по-прежнему сомневался. Так и не в силах решиться. И вот… землю залихорадило.

 

Когда это произошло, Дзюнпэй был в Испании — собирал в Барселоне материалы для журнала некой авиакомпании. Вернувшись вечером в гостиницу, он включил телевизор и в новостях увидел кадры разрушенного города, клубы черного дыма над ним. Словно после бомбежки. Диктор говорил по-испански, и Дзюнпэй не сразу понял, что это за город. Судя по всему — Кобэ. На глаза попалось несколько знакомых пейзажей. В районе города Асия завалилась скоростная автострада.

— Господин Дзюнпэй, вы, кажется, из пригорода Кобэ? — спросил работавший с ним фотограф.

— Да.

Но домой он звонить не стал. Слишком уж долгим и глубоким оказался разрыв между ним и родителями, чтобы сохранились какие-то шансы на возобновление отношений. Дзюнпэй сел в самолет и вернулся в Токио — к своей обычной жизни. Телевизор не включал, газеты почти не открывал. Заходил разговор о землетрясении — замолкал. Для него все это было отголосками давно похороненного в душе прошлого. Окончив университет, он больше ни разу в свой город не возвращался. Однако возникавшие на экране пейзажи разрушений оголяли незажившую в глубине его сердца рану. Гигантское и смертоносное бедствие незаметно, но кардинально изменило весь стиль его жизни. Дзюнпэй чувствовал отчужденность, небывалую до сих пор. Во мне нет корней, думал он. Вот ни к чему и не тянет.

 

Рано утром в тот день, когда они договорились пойти в зоопарк, позвонил Такацуки. Срочно понадобилось лететь на Окинаву. Ему устроили эксклюзивное интервью с губернатором этой префектуры. Тот наконец согласился уделить один час.

— Извини, но сходите в зоопарк без меня, — сказал он Дзюнпэю. — Медведь не обидится, если я не приду.

И Дзюнпэй пошел в зоопарк с Саёко и Сарой. Посадив Сару себе на шею, показал ей медведей.

— Это и есть Масакити? — спросила Сара, тыча пальчиком в большого, черного как смоль гималайского медведя.

— Нет, не Масакити. Тот будет поменьше, и морда у него смышленей. А это — дебошир Тонкити.

— Эй, Тонкити! — несколько раз крикнула Сара медведю. Но медведь ее не замечал. Сара посмотрела на Дзюнпэя и попросила: — Дзюн-тян, расскажи еще о Тонкити.

— Вот беда. Если честно, интересных историй о Тонкити мало. Медведь он заурядный. В отличие от Масакити, деньги считать и говорить на человеческом языке не умеет.

— Но хоть что-то хорошее в нем есть?

— Есть-то есть, — сказал Дзюнпэй. — Ты права. В любом заурядном медведе есть хоть что-то хорошее. Да, кстати, забыл. Этот самый Тонтики…

— Может, Тонкити? — нетерпеливо поправила Сара.

— Извини… этот Тонкити умел мастерски ловить рыбу. Он прятался, стоя в реке за скалой, и ловил. А это могут делать только расторопные медведи. Тонкити особо умным назвать нельзя, но рыбы он ловил больше всех остальных медведей. Так много, что всю не переесть. Но по-человечески не говорил, поэтому пойти в город ее продавать тоже не мог.

— Но тут же все просто, — удивилась Сара. — Он мог бы меняться с Масакити на мед. Ведь у Масакити его тоже столько, что не переешь.

— Верно. Именно так. Тонкити подумал точно так же, как Сара. Они начали менять рыбу на мед и лучше узнали друг друга. Выяснилось, что Масакити совсем не задавака, а Тонкити совсем не дебошир. Так они и подружились. Когда встречались, разговаривали о том о сем. Рассказывали друг другу, что знали сами, обменивались анекдотами. Тонкити изо всех сил ловил рыбу, Масакити из всех сил собирал мед. Но вот однажды — как гром среди ясного неба — из реки пропала вся рыба.

— Среди ясного неба?

— Как гром среди ясного неба. То есть внезапно, — пояснила Саёко.

— Выходит, рыба вся вдруг пропала, — огорчилась Сара. — Почему?

— Вся рыба мира собралась на сходку и порешила в ту реку больше не заходить. Еще бы — там живет маститый рыболов Тонкити. С тех пор Тонкити не поймал ни одной рыбины. Лишь изредка попадалась какая-нибудь исхудала.

comments powered by HyperComments
Viktoriyas
2015-12-25 00:48:38
лишь "Медовый пирог" зацепил меня своей цельностью, искренностью, наверно это лучший рассказ в этом сборнике.
WordPress: 58.78MB | MySQL:109 | 3,295sec