Тоска А. П. Чехов

Тоска А. П. Чехов

 

Не стареющий рассказ о человеческом равнодушии к горю другого.

Тоска

Кому повем печаль мою?..

Вечерние сумерки. Крупный мокрый снег лениво кружится около только что зажженных фонарей и тонким мягким пластом ложится на крыши, лошадиные спины, плечи, шапки. Извозчик Иона Потапов весь бел, как привидение. Он согнулся, насколько только возможно согнуться живому телу, сидит на козлах и не шевельнется. Упади на него целый сугроб, то и тогда бы, кажется, он не нашел нужным стряхивать с себя снег… Его лошаденка тоже бела и неподвижна. Своею неподвижностью, угловатостью форм и палкообразной прямизною ног она даже вблизи похожа на копеечную пряничную лошадку. Она, по всей вероятности, погружена в мысль. Кого оторвали от плуга, от привычных серых картин и бросили сюда в этот омут, полный чудовищных огней, неугомонного треска и бегущих людей, тому нельзя не думать…Иона и его лошаденка не двигаются с места уже давно. Выехали они со двора еще до обеда, а почина всё нет и нет. Но вот на город спускается вечерняя мгла. Бледность фонарных огней уступает свое место живой краске, и уличная суматоха становится шумнее.— Извозчик, на Выборгскую! — слышит Иона. — Извозчик!Иона вздрагивает и сквозь ресницы, облепленные снегом, видит военного в шинели с капюшоном.— На Выборгскую! — повторяет военный. — Да ты спишь, что ли? На Выборгскую!В знак согласия Иона дергает вожжи, отчего со спины лошади и с его плеч сыплются пласты снега… Военный садится в сани. Извозчик чмокает губами, вытягивает по-лебединому шею, приподнимается и больше по привычке, чем по нужде, машет кнутом. Лошаденка тоже вытягивает шею, кривит свои палкообразные ноги и нерешительно двигается с места…— Куда прешь, леший! — на первых же порах слышит Иона возгласы из темной, движущейся взад и вперед массы. — Куда черти несут? Пррава держи!— Ты ездить не умеешь! Права держи! — сердится военный.Бранится кучер с кареты, злобно глядит и стряхивает с рукава снег прохожий, перебегавший дорогу и налетевший плечом на морду лошаденки. Иона ерзает на козлах, как на иголках, тыкает в стороны локтями и водит глазами, как угорелый, словно не понимает, где он и зачем он здесь.— Какие все подлецы! — острит военный. — Так и норовят столкнуться с тобой или под лошадь попасть. Это они сговорились.Иона оглядывается на седока и шевелит губами… Хочет он, по-видимому, что-то сказать, но из горла не выходит ничего, кроме сипенья.— Что? — спрашивает военный.Иона кривит улыбкой рот, напрягает свое горло и сипит:— А у меня, барин, тово… сын на этой неделе помер.— Гм!.. Отчего же он умер?Иона оборачивается всем туловищем к седоку и говорит:— А кто ж его знает! Должно, от горячки… Три дня полежал в больнице и помер… Божья воля.— Сворачивай, дьявол! — раздается в потемках. — Повылазило, что ли, старый пес? Гляди глазами!— Поезжай, поезжай… — говорит седок. — Этак мы и до завтра не доедем. Подгони-ка!Извозчик опять вытягивает шею, приподнимается и с тяжелой грацией взмахивает кнутом. Несколько раз потом оглядывается он на седока, но тот закрыл глаза и, по-видимому, не расположен слушать. Высадив его на Выборгской, он останавливается у трактира, сгибается на козлах и опять не шевельнется… Мокрый снег опять красит набело его и лошаденку. Проходит час, другой…По тротуару, громко стуча калошами и перебраниваясь, проходят трое молодых людей: двое из них высоки и тонки, третий мал и горбат.— Извозчик, к Полицейскому мосту! — кричит дребезжащим голосом горбач. — Троих… двугривенный!Иона дергает вожжами и чмокает. Двугривенный цена не сходная, но ему не до цены… Что рубль, что пятак — для него теперь всё равно, были бы только седоки… Молодые люди, толкаясь и сквернословя, подходят к саням и все трое сразу лезут на сиденье. Начинается решение вопроса: кому двум сидеть, а кому третьему стоять? После долгой перебранки, капризничанья и попреков приходят к решению, что стоять должен горбач, как самый маленький.— Ну, погоняй! — дребезжит горбач, устанавливаясь и дыша в затылок Ионы. — Лупи! Да и шапка же у тебя, братец! Хуже во всем Петербурге не найти…— Гы-ы… гы-ы… — хохочет Иона. — Какая есть…— Ну ты, какая есть, погоняй! Этак ты всю дорогу будешь ехать? Да? А по шее?..— Голова трещит… — говорит один из длинных. — Вчера у Дукмасовых мы вдвоем с Васькой четыре бутылки коньяку выпили.— Не понимаю, зачем врать! — сердится другой длинный. — Врет, как скотина.— Накажи меня бог, правда…— Это такая же правда, как то, что вошь кашляет.— Гы-ы! — ухмыляется Иона. — Ве-еселые господа!— Тьфу, чтоб тебя черти!.. — возмущается горбач. — Поедешь ты, старая холера, или нет? Разве так ездят? Хлобысни-ка ее кнутом! Но, чёрт! Но! Хорошенько ее!Иона чувствует за своей спиной вертящееся тело и голосовую дрожь горбача. Он слышит обращенную к нему ругань, видит людей, и чувство одиночества начинает мало-помалу отлегать от груди. Горбач бранится до тех пор, пока не давится вычурным, шестиэтажным ругательством и не разражается кашлем. Длинные начинают говорить о какой-то Надежде Петровне. Иона оглядывается на них. Дождавшись короткой паузы, он оглядывается еще раз и бормочет:— А у меня на этой неделе… тово… сын помер!— Все помрем… — вздыхает горбач, вытирая после кашля губы. — Ну, погоняй, погоняй! Господа, я решительно не могу дальше так ехать! Когда он нас довезет?— А ты его легонечко подбодри… в шею!— Старая холера, слышишь? Ведь шею накостыляю!.. С вашим братом церемониться, так пешком ходить!.. Ты слышишь, Змей Горыныч? Или тебе плевать на наши слова?И Иона больше слышит, чем чувствует, звуки подзатыльника.— Гы-ы… — смеется он. — Веселые господа… дай бог здоровья!— Извозчик, ты женат? — спрашивает длинный.— Я-то? Гы-ы… ве-еселые господа! Таперя у меля одна жена — сырая земля… Хи-хо-хо… Могила, то есть!.. Сын-то вот помер, а я жив… Чудное дело, смерть дверью обозналась… Заместо того, чтоб ко мне идтить, она к сыну…И Иона оборачивается, чтобы рассказать, как умер его сын, но тут горбач легко вздыхает и заявляет, что, слава богу, они, наконец, приехали. Получив двугривенный, Иона долго глядит вслед гулякам, исчезающим в темном подъезде. Опять он одинок, и опять наступает для него тишина… Утихшая ненадолго тоска появляется вновь и распирает грудь еще с большей силой. Глаза Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, снующим по обе стороны улицы: не найдется ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни тоски… Тоска громадная, не знающая границ. Лопни грудь Ионы и вылейся из нее тоска, так она бы, кажется, весь свет залила, но, тем не менее, ее не видно. Она сумела поместиться в такую ничтожную скорлупу, что ее не увидишь днем с огнем…Иона видит дворника с кульком и решает заговорить с ним.— Милый, который теперь час будет? — спрашивает он.— Десятый… Чего же стал здесь? Проезжай!Иона отъезжает на несколько шагов, изгибается и отдается тоске… Обращаться к людям он считает уже бесполезным. Но не проходит и пяти минут, как он выпрямляется, встряхивает головой, словно почувствовал острую боль, и дергает вожжи… Ему невмоготу.«Ко двору, — думает он. — Ко двору!»И лошаденка, точно поняв его мысль, начинает бежать рысцой. Спустя часа полтора, Иона сидит уже около большой грязной печи. На печи, на полу, на скамьях храпит народ. В воздухе «спираль» и духота… Иона глядит на спящих, почесывается и жалеет, что так рано вернулся домой…«И на овес не выездил, — думает он. — Оттого-то вот и тоска. Человек, который знающий свое дело… который и сам сыт, и лошадь сыта, завсегда покоен…»В одном из углов поднимается молодой извозчик, сонно крякает и тянется к ведру с водой.— Пить захотел? — спрашивает Иона.— Стало быть, пить!— Так… На здоровье… А у меня, брат, сын помер… Слыхал? На этой неделе в больнице… История!Иона смотрит, какой эффект произвели его слова, но не видит ничего. Молодой укрылся с головой и уже спит. Старик вздыхает и чешется… Как молодому хотелось пить, так ему хочется говорить. Скоро будет неделя, как умер сын, а он еще путем не говорил ни с кем… Нужно поговорить с толком, с расстановкой… Надо рассказать, как заболел сын, как он мучился, что говорил перед смертью, как умер… Нужно описать похороны и поездку в больницу за одеждой покойника. В деревне осталась дочка Анисья… И про нее нужно поговорить… Да мало ли о чем он может теперь поговорить? Слушатель должен охать, вздыхать, причитывать… А с бабами говорить еще лучше. Те хоть и дуры, но ревут от двух слов.«Пойти лошадь поглядеть, — думает Иона. — Спать всегда успеешь… Небось, выспишься…»Он одевается и идет в конюшню, где стоит его лошадь. Думает он об овсе, сене, о погоде… Про сына, когда один, думать он не может… Поговорить с кем-нибудь о нем можно, но самому думать и рисовать себе его образ невыносимо жутко…— Жуешь? — спрашивает Иона свою лошадь, видя ее блестящие глаза. — Ну, жуй, жуй… Коли на овес не выездили, сено есть будем… Да… Стар уж стал я ездить… Сыну бы ездить, а не мне… То настоящий извозчик был… Жить бы только…Иона молчит некоторое время и продолжает:— Так-то, брат кобылочка… Нету Кузьмы Ионыча… Приказал долго жить… Взял и помер зря… Таперя, скажем, у тебя жеребеночек, и ты этому жеребеночку родная мать… И вдруг, скажем, этот самый жеребеночек приказал долго жить… Ведь жалко?Лошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина…Иона увлекается и рассказывает ей всё…

Фрэнсис Скотт Фицджеральд «Загадочная история Бенджамина Баттона»

Читать «Загадочная история Бенджамина Баттона» Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Скачать книгу в pdf

Не часто приходится давать книгам и рассказам такое определение, но в этот раз придется. На мой взгляд история Бенджамина Баттона в фильме Дэвида Финчера оказалась удачнее. Сюжет немного изменен в угоду современности, но от этого вышло только лучше.

У Фицджеральда мальчик-дедушка остается жить со своей семьей. Поведение семьи довольно странное, о матери ребенка вообще ничего не слышно, речь идет только о расстроенном отце. Хоть появление такого наследника и вредит имиджу всей семьи, но Баттоны не пытаются скрыть старичка от общества, водят его в детский сад, школу и на каждом углу сообщают о его малом возрасте.

История Бенджамина Баттона хороша в первую очередь английским юмором. Его тут как и полагается в избытке. И для знакомства с автором повесть подходит идеально.

Еще я посоветую повесть тем, кто видел фильм, так как концовка у них разная и в повести раскрыта по другому. Фильм по своей эмоциональной окраске заставляет сильно сопереживать героям, а первоисточник наоборот наталкивает на раздумья.

Загадочная история Бенджамина Баттона

1

В 1860 году еще полагали, что появляться на свет надлежит дома. Ныне же, гласит молва, верховные жрецы медицины повелевают, дабы первый крик новорожденного прозвучал в стерильной атмосфере клиники, предпочтительно фешенебельной. Поэтому, когда молодые супруги мистер и миссис Роджер Баттон решили в один прекрасный летний день 1860 года, что их первенец должен появиться на свет божий в клинике, они опередили моду на целых пятьдесят лет. Связан ли этот анахронизм с той поразительной историей, которую я собираюсь здесь поведать, навсегда останется тайной.

Я расскажу, как все было, а там уж судите сами. Перед войной супруги Баттоны занимали в Балтиморе завидное положение и процветали. Они были в родстве с Этим Семейством и с Тем Семейством, что, как известно каждому южанину, приобщало их к многочисленной аристократии, которой изобиловала Конфедерация. Они впервые решились отдать дань очаровательной старой традиции — обзавестись ребенком, и мистер Баттон, вполне естественно, нервничал. Он надеялся, что родится мальчик и он сможет определить его в йельский колледж, штат Коннектикут, где сам мистер Баттон целых четыре года был известен под недвусмысленным прозвищем «Петух».

В то сентябрьское утро, когда ожидалось великое событие, он встал в шесть часов, оделся, безупречно завязал галстук и, выйдя на улицу, устремился к клинике, торопясь узнать, зародилась ли в лоне ночи новая жизнь.

В сотне шагов от Частной мэрилендской клиники для леди и джентльменов он увидел доктора Кина, пользовавшего все его семейство, который выходил из главного подъезда, потирая руки привычным движением, как будто мыл их под краном, к чему обязывает всех врачей неписаный закон их профессии.

Мистер Роджер Баттон, глава фирмы «Роджер Баттон и К°, оптовая торговля скобяными товарами», бросился навстречу доктору, вмиг позабыв о достоинстве, которое было неотъемлемым качеством южанина в те незабываемые времена.

— Доктор Кин! — вскричал он. — Ах, доктор Кин!

Доктор услышал это и остановился, ожидая мистера Баттона, причем на строгом докторском лице появилось весьма странное выражение.

— Ну как? — спросил мистер Баттон, запыхавшись от быстрого бега. — Уже? Что с ней? Мальчик? Или нет? И какой…

— Говорите вразумительно! — резко оборвал его доктор Кин. Вид у него был раздраженный.

— Родился ребенок? — пробормотал мистер Баттон с мольбой.

Доктор Кин нахмурил брови.

— М-да, пожалуй… я бы сказал… в некотором роде. — Он опять посмотрел на мистера Баттона странным взглядом.

— Как жена? Благополучно?

— Да.

— А кто у нас — девочка или мальчик?

— Оставьте меня! — закричал доктор Кин, окончательно потеряв самообладание. — Сделайте милость, разбирайтесь сами. Безобразие!

Последнее слово он будто выплюнул Баттону в лицо и пробормотал, отворачиваясь:

— Уж не думаете ли вы, что это поднимет мой врачебный престиж? Да случись еще хоть раз нечто подобное — и я разорен, такое кого угодно разорит!

— Но в чем же дело? — вскричал мистер Баттон в ужасе. — Тройня?

— Если бы тройня! — ответил доктор убийственным тоном. — Нет уж, ступайте полюбуйтесь собственными глазами. И найдите себе другого доктора. Я принимал вас, когда вы родились на свет, молодой человек, и сорок лет лечил ваше семейство, но теперь между нами все кончено. Не хочу больше видеть ни вас, ни вашу родню! Прощайте!

Он резко повернулся, не сказав более ни слова, уселся в пролетку, которая ждала его у тротуара, и отбыл в суровом молчании.

Ошеломленный мистер Баттон остался стоять на улице, весь дрожа. Что за непоправимое несчастье его постигло? У него вдруг пропало всякое желание идти в Частную мэрилендскую клинику для леди и джентльменов, он помедлил немного, но все же пересилил себя, поднялся по ступеням и вошел.

В сумраке приемной сидела за столом медицинская сестра. Сгорая со стыда, мистер Баттон подошел к ней.

— Доброе утро, — любезно приветствовала она его.

— Доброе утро. Я… я мистер Баттон.

Ее лицо вдруг исказил ужас. Она вскочила, готовая, казалось, выбежать вон, и лишь с видимым трудом осталась на месте.

— Я хочу видеть своего ребенка, — сказал мистер Баттон.

Сестра тихонько пискнула.

— О-о… пожалуйста! — воскликнула она, и в голосе ее послышались истерические нотки. — Идите наверх. Наверх. Вон туда.

Она указала в сторону лестницы, и мистер Баттон, спотыкаясь на каждом шагу и обливаясь холодным потом, побрел на второй этаж. Там он обратился к другой сестре, которая встретила его с тазом в руках.

— Я мистер Баттон, — едва вымолвил он. — Я хочу видеть своего…

Дзинь! Таз со звоном упал на пол и покатился к лестнице. Дзинь! Дзинь! Таз мерно позвякивал о ступеньки, как бы разделяя всеобщий ужас, внушаемый Баттоном.

— Я хочу видеть своего ребенка! — Голос мистера Баттона срывался. В глазах у него мутилось.

Дзинь! Таз благополучно достиг первого этажа. Сестра овладела собой и взглянула на мистера Баттона с нескрываемым презрением.

— Что ж, мистер Баттон, — произнесла она, понизив голос. — Как вам будет угодно. Но если бы вы только знали, в каком мы теперь положении! Ведь это сущее безобразие! Репутация нашей клиники погибла навсегда…

— Довольно! — прохрипел он. — Я больше не могу!

— В таком случае, мистер Баттон, пожалуйте сюда.

Он поплелся за ней. Они остановились в конце длинного коридора, у двери палаты, за которой на все лады раздавался писк младенцев, — недаром впоследствии ее стали называть «пискливой палатой». Они вошли. У стен стояло с полдюжины белых колыбелек, и к каждой был привязан ярлычок.

— Ну? — задыхаясь, спросил мистер Баттон. — Который же мой?

— Вон тот! — сказала сестра.

Мистер Баттон поглядел туда, куда она указывала пальцем, и увидел вот что. Перед ним, запеленутый в огромное белое одеяло и кое-как втиснутый нижней частью туловища в колыбель, сидел старик, которому, вне сомнения, было под семьдесят. Его редкие волосы были убелены сединой, длинная грязно-серая борода нелепо колыхалась под легким ветерком, тянувшим из окна. Он посмотрел на мистера Баттона тусклыми, бесцветными глазами, в которых мелькнуло недоумение.

— В уме ли я? — рявкнул мистер Баттон, чей ужас внезапно сменился яростью. — Или у вас в клинике принято так подло шутить над людьми?

— Нам не до шуток, — сурово ответила сестра. — Не знаю, в уме вы или нет, но это ваш сын, можете не сомневаться.

Холодный пот снова выступил на лбу Баттона. Он зажмурился, помедлил и открыл глаза. Сомнений не оставалось: перед ним был семидесятилетний старик, семидесятилетний младенец, чьи длинные ноги свисали из колыбели.

Он безмятежно взирал на них, а потом вдруг заговорил надтреснутым старческим голосом:

— Ты мой папа?

Баттон и сестра содрогнулись.

— Если ты мой папа, — продолжал старик ворчливо, — забери меня поскорей отсюда или хотя бы вели им поставить здесь удобное кресло.

— Ради всего святого, скажи, откуда ты взялся? Кто ты? — закричал мистер Баттон в отчаянии.

— Не могу сказать доподлинно, кто я, — отозвался плаксивый голос, — потому что я родился всего несколько часов назад, знаю только, что моя фамилия Баттон.

— Лжешь! Ты самозванец!

Старик устало повернулся к сестре.

— Миленькая встреча для новорожденного, — жалобно проскулил он. — Да скажите же ему, что он ошибается.

— Вы ошибаетесь, мистер Баттон, — сурово сказала сестра. — Это ваш сын, тут уж ничего не поделаешь. И будьте столь любезны забрать его домой как можно скорее, сегодня же.

— Домой? — переспросил Баттон, все еще не веря своим ушам.

— Да, мы не можем его здесь держать. Никак не, можем, понимаете?

— Что ж, тем лучше, — проворчал старик. — Нечего сказать, хорошенькое тут у вас место для малыша, который любит тишину и покой. Все время писк, крики, даже вздремнуть невозможно. А когда я попросил поесть, — тут он взвизгнул от возмущения, — мне сунули бутылочку с молоком!

Мистер Баттон рухнул на стул подле своего сына и закрыл лицо руками.

— Боже мой, — прошептал он в ужасе. — Что скажут люди? Как мне теперь быть?

— Вам придется забрать его домой, — настойчиво потребовала сестра. — Немедленно!

Перед глазами несчастного Баттона с ужасающей отчетливостью возникла нелепая картина: он идет по людным улицам бок о бок с этим немыслимым чудищем.

— Я не могу. Не могу! — простонал он.

Люди будут останавливаться, расспрашивать, а что ответить? Придется представлять им семидесятилетнего старца:

— Это мой сын, он родился сегодня утром.

А старик будет кутаться в свое одеяло, и они пройдут мимо оживленных магазинов, мимо невольничьего рынка (на миг мистеру Баттону страстно захотелось, чтобы его сын был чернокожим), мимо роскошных особняков, мимо богадельни…

— Ну! Возьмите же себя в руки! — скомандовала сестра.

— Послушайте, — сказал вдруг старик решительно, — уж не думаете ли вы, что я пойду домой в этом одеяле? Как бы не так.

— Новорожденных всегда пеленают в одеяла.

Со злобным смехом старик показал крошечную белую распашонку.

— Полюбуйтесь! — произнес он надтреснутым голосом. — Вот что они для меня приготовили.

— Новорожденным всегда надевают такие распашонки, — строго сказала сестра.

— Ну а на сей раз, — возразил старик, — не пройдет и двух минут, как новорожденный предстанет перед вами нагишом. Это одеяло кусается. На худой конец дали бы хоть простыню.

— Нет, нет, подожди! — поспешно сказал мистер Баттон и повернулся к сестре. — Что же мне делать?

— Идите в магазин и купите ему одежду.

Голос сына настиг мистера Баттона уже у выхода:

— И трость, папаша. Мне нужна трость.

Мистер Баттон в ярости захлопнул за собой дверь.

2

— Доброе утро, — обратился взволнованный мистер Баттон к приказчику универсального магазина Чизпика. — Мне нужна детская одежда.

— А сколько вашему ребенку, сэр?

— Без малого шесть часов, — опрометчиво ответил мистер Баттон.

— Приданое для новорожденных продается напротив.

— Нет, мне кажется… боюсь, что это мне не подойдет. Видите ли… ребенок очень крупный. Чрезвычайно… э-э… крупный.

— Там имеются самые большие детские размеры.

— А где можно купить одежду для подростков? — спросил мистер Баттон, в отчаянии меняя тактику.

Он был уверен, что приказчик догадывается о его постыдной тайне.

— Здесь.

— Тогда… — Он поколебался. Мысль, что сына придется одеть, как взрослого, была для него невыносима. Если бы, скажем, найти костюм для очень крупного подростка, можно остричь эту ужасную бороду, перекрасить седые волосы в каштановый цвет, и скрыть таким образом самое ужасное, сохранив остатки самоуважения… о своей репутации в обществе он уже и не вспоминал.

Но, лихорадочно осмотрев все витрины, он убедился, что подходящего костюма для новорожденного Баттона нет. Он проклинал магазин, — что ж, в подобных случаях только и остается проклинать магазин.

— Сколько, вы говорите, вашему мальчику? — с любопытством спросил приказчик.

— Ему… шестнадцать лет.

— Ах, простите, а мне послышалось — шесть часов. Одежду для юношей продают в соседнем зале.

Мистер Баттон поплелся было прочь. Но вдруг он остановился и радостно указал на манекен в витрине.

— Вот! — воскликнул он. — Я беру тот костюм, что на манекене.

Приказчик посмотрел на него в изумлении.

— Но это же не детский костюм, — сказал он. — А если и детский, то сшит для манекена. Да он вам самому пришелся бы впору.

— Заверните, — потребовал покупатель. — Именно это мне и нужно.

Ошеломленный приказчик повиновался.

Вернувшись в клинику, Баттон вошел в палату и едва не запустил в сына свертком.

— Вот тебе, одевайся, — сказал он со злостью.

Старик развернул бумагу и насмешливо поглядел на содержимое пакета.

— Да ведь это просто смешно, — пожаловался он. — Я не хочу, чтобы из меня сделали обезьяну…

— Это ты из меня обезьяну сделал! — огрызнулся Баттон. — Не тебе судить, как ты выглядишь. Живо одевайся или… или я тебя отшлепаю.

На последнем слове он всхлипнул, хотя чувствовал, что именно это и следовало сказать.

— Ладно, папа, — сказал сын с притворным почтением. — Ты старше, значит, тебе видней. Я повинуюсь.

При слове «папа» мистер Баттон вновь содрогнулся.

— И поторапливайся.

— Я поторапливаюсь, папа.

Когда сын оделся, мистер Баттон осмотрел его и окончательно упал духом. На нем были крапчатые чулки, розовые панталоны и кофточка с белым воротником. Поверх нее почти до пояса змеилась грязно-серая борода. Впечатление было не из лучших.

— Подожди-ка!

Мистер Баттон схватил хирургические ножницы и тремя быстрыми движениями отхватил бороду. Но и это не помогло — вид новорожденного по-прежнему был далек от совершенства. Жесткая щетина на подбородке, тусклые глаза, желтые стариковские зубы выглядели нелепо в сочетании с нарядным, сшитым для витрины костюмом. Но мистер Баттон, ожесточившись, протянул сыну руку.

— Пошли! — сказал он строго.

Сын доверчиво уцепился за эту руку.

— А как ты будешь меня звать, папочка? — спросил он дребезжащим голосом, когда они выходили из палаты. — Просто «малыш», покуда не придумаешь что-нибудь получше?

Мистер Баттон хмыкнул.

— Не знаю, — ответил он сурово. — Пожалуй, назовем тебя Мафусаилом.

3

Даже когда отпрыска Баттонов коротко остригли, покрасили волосы в неестественный черноватый цвет, щеки и подбородок выбрили до блеска, а потом нарядили в детский костюмчик, сшитый по заказу портным, который долго не мог прийти в себя от удивления, мистеру Баттону все же пришлось признать, что такой первенец отнюдь не делает чести его семейству.

Бенджамин Баттон — так его назвали, отказавшись от весьма подходящего, но слишком уж вызывающего имени Мафусаил, — хоть и сутулился по-стариковски, имел пять футов восемь дюймов росту. Этого не скрадывала одежда, равно как короткая стрижка и крашеные брови не скрадывали тусклых, выцветших глаз. Нянька, заранее взятая к ребенку, едва увидев его, в негодовании покинула дом.

Но мистер Баттон твердо решил: Бенджамин — младенец и таковым должен быть. Прежде всего он объявил, что если Бенджамин не будет пить теплое молоко, то вообще ничего не получит, но потом его уговорили помириться на хлебе с маслом и даже овсяной каше. Однажды он принес домой погремушку и, отдавая ее Бенджамину, в недвусмысленных выражениях потребовал, чтобы он играл ею, после чего старик с усталым видом взял ее и время от времени покорно встряхивал.

Однако погремушка, без сомнения, его раздражала, он, оставаясь в одиночестве, находил другие, более приятные для себя развлечения. К примеру, однажды мистер Баттон обнаружил, что за минувшую неделю выкурил сигар намного больше обычного; все объяснилось несколько дней спустя, когда, неожиданно войдя в детскую, он увидел, что комната наполнена легким голубым туманом, а Бенджамин с виноватым видом пытается спрятать окурок гаванской сигары. Конечно, следовало бы его хорошенько отшлепать, но мистер Баттон почувствовал, что не способен на это. Он только предупредил сына, что курение задержит его рост.

Несмотря на этот случай, мистер Баттон продолжал гнуть свою линию. Он купил оловянных солдатиков, игрушечный поезд, принес больших, забавных зверей, набитых ватой, и для полноты иллюзии — по крайней мере собственной — настойчиво допытывался у продавца, «не слиняет ли розовая окраска утки, если ребенок засунет игрушку в рот». Но вопреки всем стараниям своего отца Бенджамин оставался равнодушен к игрушкам. Он тайком, по черной лестнице, спускался вниз и приносил в детскую том Британской энциклопедии, над которым и проводил целый день, а коровы, набитые ватой, и Ноев ковчег валялись в небрежении на полу. Такого упорства мистер Баттон не в силах был сломить.

Рождение Бенджамина поначалу произвело в Балтиморе сенсацию. И трудно сказать, как это несчастье отразилось бы на общественном положении Баттона и его родственников, если бы не началась Гражданская война, которая отвлекла от них внимание. Некоторые особенно вежливые люди ломали себе головы над тем, что бы такое сказать родителям Бенджамина, дабы это было им приятно, и наконец нашли простой выход: объявили, что новорожденный похож на своего деда — ввиду свойственной семидесятилетним старикам умственной слабости отрицать это было трудно. Мистер и миссис Роджер Баттон нисколько не обрадовались, а дед Бенджамина оскорбился до глубины души.

Покинув клинику, Бенджамин безропотно принимал окружающий мир. Однажды к нему привели поиграть нескольких малышей, и он кое-как дотянул до вечера, стараясь проявлять интерес к волчку и шарикам, причем ему удалось даже, правда по чистейшей случайности, разбить окно на кухне выстрелом из рогатки — подвиг, которому его отец втайне радовался.

С тех пор Бенджамин ухитрялся каждый день что-нибудь разбивать, но делал это лишь для того, чтобы угодить взрослым, поскольку характер у него был покладистый.

Когда дед перестал испытывать враждебность к нему, они с Бенджамином начали находить большое удовольствие в общении друг с другом. Часами сидели они, старый и малый, словно закадычные друзья, и беседовали о всяких пустяках.

С дедом Бенджамин чувствовал себя свободнее, чем с родителями, которые всегда словно побаивались его и, забывая о своем родительском авторитете, нередко называли «мистером».

Он сам не менее других был удивлен тем, что родился таким старым и умудренным опытом. Он попытался найти объяснение этому в медицинском журнале, но выяснил лишь, что науке подобные случаи не известны. По настоянию отца он честно пробовал играть с другими мальчиками, но предпочитал спокойные игры, — футбол приводил его в трепет: он боялся, что, если ему переломают старческие кости, они уже никогда не срастутся.

Пяти лет от роду его отдали в детский сад, где он приобщился к великому искусству наклеивать зеленые бумажки на оранжевые, плести цветные узоры и изготовлять бесконечные картонные украшения. Случалось, он засыпал, не выполнив урока, — эта привычка сердила и ужасала его юную наставницу. К счастью, она пожаловалась родителям, и его забрали оттуда. Баттоны объяснили своим друзьям, что мальчик, как им кажется, еще не дорос до детского сада.

На двенадцатый год после его рождения родители наконец к нему привыкли. Воистину столь велика сила привычки, что они уже не видели разницы между ним и другими детьми — разве только иногда какая-нибудь его странность напоминала им об этом. Но однажды, вскоре после того, как ему исполнилось двенадцать, Бенджамин взглянул в зеркало и сделал поразительное открытие. Он не поверил своим глазам: неужели пробивавшаяся из-под краски седина на тринадцатом году его жизни приобрела серовато-стальной оттенок? Неужели сеть морщин на его лице словно бы сгладилась? Неужели кожа стала свежей и упругой, а на щеках, словно тронутых зимним морозом, даже заиграл легкий румянец? Его одолевали сомнения. Он замечал, что больше не сутулился и здоровье его заметно окрепло со времен младенчества.

— Возможно ли?… — подумал или, вернее, едва осмелился подумать Бенджамин.

Он пошел к отцу.

— Я вырос, — решительно объявил он. — Купи мне длинные брюки.

Отец задумался.

— Право, не знаю, — сказал он наконец. — Длинные брюки обычно носят с четырнадцати лет, а тебе только двенадцать.

— Но ты должен признать, — возразил Бенджамин, — что я довольно крупный ребенок для своих лет.

Отец бросил на него неуверенный взгляд.

— Ну, я этого не нахожу, — сказал он. — В двенадцать лет я не уступал тебе.

Это была ложь: Роджер Баттон давно вошел в сделку с совестью, молчаливо притворяясь, будто его сын вполне нормальный ребенок.

Наконец был найден компромисс. Бенджамину по-прежнему придется красить волосы. Он будет стараться играть со своими ровесниками. Он обещает не носить очки и не гулять с тростью по улице. В награду за все это ему обещали купить длинные брюки.

4

Я не намерен много распространяться о жизни Бенджамина Баттона от двенадцати до двадцати одного года. Достаточно заметить, что за эти годы он неуклонно молодел. К восемнадцати годам он перестал сутулиться и выглядел пятидесятилетним мужчиной; волосы его стали гуще и слегка потемнели; он ходил твердым шагом, дребезжащий голос превратился в мужественный баритон. И тогда отец послал его в Иельский колледж держать экзамены, которые Бенджамин успешно сдал и был зачислен на первый курс.

Через три дня он получил уведомление от мистера Харта, из канцелярии колледжа; ему предлагали явиться для составления учебного плана. Бенджамин, поглядевшись в зеркало, решил, что волосы надо подкрасить, но, лихорадочно обыскав ящик письменного стола, не обнаружил там склянки с краской. Тут он вспомнил, что еще вчера израсходовал остаток краски и выбросил склянку. Выбора не было. Через пять минут ему предстояло явиться в канцелярию. Ничего не попишешь — придется идти как есть. И он пошел.

— Доброе утро, — любезно встретил его мистер Харт. — Вы, должно быть, пришли справиться о своем сыне.

— К вашему сведению, моя фамилия Баттон… — начал Бенджамин, но мистер Харт прервал его:

— Очень рад с вами познакомиться, мистер Баттон. Я ожидаю вашего сына с минуты на минуту.

— Да это же я! — рявкнул Бенджамин. — Меня зачислили на первый курс.

— Что-о?

— Меня зачислили на первый курс.

— Да вы шутите!

— Нисколько.

Клерк нахмурился и заглянул в карточку, лежавшую перед ним.

— Но у меня здесь значится, что Бенджамину Баттону восемнадцать лет.

— Вот именно, восемнадцать, — подтвердил Бенджамин и слегка покраснел.

Клерк устало взглянул на него.

— Право, мистер Баттон, не думаете же вы, что я вам поверю.

Бенджамин улыбнулся не менее устало.

— Мне восемнадцать, — повторил он.

Клерк решительно указал ему на дверь.

— Уходите, — сказал он. — Уходите из колледжа и покиньте наш город. Вы опасный маньяк.

— Мне восемнадцать!

Мистер Харт распахнул дверь.

— Подумать только! — вскричал он. — В ваши годы пытаться поступить на первый курс! Восемнадцать лет, говорите? Даю вам восемнадцать минут, и чтобы духу вашего в городе не было.

Бенджамин Баттон с достоинством покинул канцелярию, причем с полдюжины старшекурсников, ожидавших в приемной, таращили на него глаза. Отойдя немного, он оглянулся на взбешенного клерка, который все еще стоял в дверях, и твердо повторил:

— Мне восемнадцать лет от роду.

Под дружный хохот старшекурсников Бенджамин удалился.

Но ему не суждено было так легко отделаться. Он печально брел к вокзалу и вдруг обнаружил, что его сопровождает сперва стайка, потом рой, и, наконец, плотная толпа студентов. Весть о том, что какой-то маньяк выдержал вступительные экзамены и пытался выдать себя за восемнадцатилетнего юношу, облетела город. Весь колледж лихорадило. Студенты выбегали на улицу, позабыв в аудитории свои шляпы, футбольная команда прервала тренировку и присоединилась к толпе, профессорши, со съехавшими на одно ухо шляпками, со сбившимися на бок турнюрами, громкими воплями преследовали процессию, а вокруг так и сыпались насмешки, попадавшие в самое уязвимое место Бенджамина Баттона:

— Наверное, это Вечный Жид!

— В его возрасте ему бы быть приготовишкой!

— Только поглядите на этого вундеркинда!

— Он решил, что у нас здесь богадельня!

— Эй, ты, поезжай в Гарвард!

Бенджамин прибавил шагу, потом перешел на рысь. Он им покажет! Да, он поедет в Гарвард, и они еще пожалеют о своих опрометчивых насмешках!

Благополучно укрывшись в вагоне балтиморского поезда, он высунулся из окна.

— Вы еще пожалеете! — заорал он.

— Ха-ха! — хохотали студенты. — Ха-ха-ха!

В тот день йельский колледж совершил роковую ошибку…

5

В 1880 году Бенджамину Баттону исполнилось двадцать, и свой день рождения он ознаменовал тем, что стал компаньоном отца в фирме «Роджер Баттон и К°, оптовая торговля скобяными товарами». В том же году он начал «выезжать в свет», вернее, отец чуть ли не насильно стал вывозить его на светские балы. Роджеру Баттону было уже пятьдесят, и отец с сыном теперь куда больше подходили друг другу — право, с тех пор как Бенджамин перестал красить волосы (в которых все еще пробивалась седина), они казались ровесниками и их вполне можно было принять за братьев.

В один из августовских вечеров они облачились во фраки и отправились в карете к Шевлинам, в их загородную усадьбу неподалеку от Балтимора.

Вечер был чудесный. Полная луна заливала дорогу мягким серебристым светом, увядающие осенние цветы наполняли недвижный воздух благоуханием, словно пронизывая его тихим, едва слышным смехом. Широкие поля, покрытые далеко окрест ковром пшеницы, были освещены, как днем.

Казалось бы, никто не мог остаться равнодушным к этой чистой красоте неба… казалось бы…

— Да, у торговли скобяными товарами великое будущее, — говорил Роджер Баттон. Он не был возвышенным человеком — его эстетические чувства пребывали в зачаточном состоянии.

— В мои годы уже поздно учиться всем этим нынешним новшествам, — заметил он глубокомысленно. — А вот у вас, подрастающего поколения, полного сил и энергии, великое будущее.

Далеко впереди показались мерцающие огни усадьбы, и вскоре послышался тихий неумолчный ропот — быть может, то вздыхали скрипки или шелестела пшеница в лунном серебре.

Они остановились подле роскошного экипажа, из которого уже высаживались гости. Сначала вышла дама, за ней пожилой господин и еще одна молодая дама, блиставшая ослепительной красотой. Бенджамин вздрогнул, в нем словно началась химическая реакция, все его существо как бы преобразилось. Его охватил озноб, щеки и лоб зарделись, в ушах зашумело. Это пришла первая любовь.

Девушка была стройна и нежна. Под луной ее волосы казались пепельными, а у подъезда, при свете шипящих газовых фонарей, они отливали медовой желтизной. Плечи ее окутывала золотистая испанская мантилья, подбитая черным шелком, очаровательные ножки выглядывали из-под края платья.

Роджер Баттон шепнул сыну:

— Это юная Хильдегарда Монкриф, дочь генерала Монкрифа.

Бенджамин сдержанно кивнул.

— Недурна, — заметил он равнодушно. А когда негр-слуга отвел лошадей в сторону, добавил: — Папа, ты не мог бы представить ей меня?

Они подошли к гостям, окружившим мисс Монкриф. По старой доброй традиции она сделала Бенджамину глубокий реверанс. Да, разумеется, он может рассчитывать на танец. Он поблагодарил ее и отошел, ноги у него подкашивались. Время ползло мучительно медленно, он едва дождался своей очереди. Он стоял у стены, безмолвный, непроницаемый, взирая убийственным взглядом на восторженно-влюбленные физиономии аристократических отпрысков Балтимора, увивавшихся вокруг Хильдегарды Монкриф. Как они были отвратительны Бенджамину, как невыносимо юны! Их вьющиеся каштановые бакенбарды вызывали в нем ощущение, подобное желудочной колике.

Но, когда подошла его очередь и он закружился с ней по сверкающему паркету под звуки модного парижского вальса, его ревность и тревоги растаяли, как весенний снег. Ослепленный и очарованный, он чувствовал, что жизнь только начинается.

— Вы с вашим братом подъехали следом за нами, не правда ли? — спросила Хильдегарда, подняв на него сияющие лазурные глаза.

Бенджамин был в нерешительности. Если она приняла его за брата отца, стоит ли говорить ей правду? Он вспомнил, что приключилось с ним в Иеле, и решил промолчать. Ведь спорить с дамой неприлично; и к тому же было бы просто преступлением портить такие дивные минуты нелепым рассказом о его появлении на свет. Лучше уж как-нибудь потом. Он кивал, улыбался, внимал ей и был на верху блаженства.

— Мне нравятся мужчины в вашем возрасте, — сказала Хильдегарда. — Эти мальчишки так глупы. Хвастают тем, сколько выпивают шампанского в колледже и какую кучу денег проигрывают в карты. А вот мужчины в вашем возрасте умеют ценить женщин.

Бенджамин почувствовал, что готов не сходя с места сделать ей предложение, — усилием воли он подавил этот порыв.

— Вы в самом романтическом возрасте, — продолжала она. — Вам пятьдесят. В двадцать пять мужчины полагают, будто знают все на свете; в тридцать они бывают изнурены работой; в сорок — рассказывают бесконечные истории, слушая которые можно выкурить целый ящик сигар; в шестьдесят… ах, в шестьдесят… там уж и до семидесяти недалеко; а пятьдесят — это пора возмужания. Вот что мне по душе.

И Бенджамин подумал, что нет возраста чудеснее, чем пятьдесят лет. Как жаждал он быть пятидесятилетним мужчиной!

— Я всегда говорила, — продолжала между тем Хильдегарда, — что предпочла бы выйти замуж за пятидесятилетнего, который стал бы меня лелеять, чем за тридцатилетнего и самой лелеять его.

Весь вечер Бенджамин купался в медовой желтизне. Хильдегарда осчастливила его еще двумя танцами, и они выяснили, что их взгляды на все существенные проблемы поразительно совпадают. Она согласилась совершить с ним воскресную прогулку, дабы продолжить этот важный разговор.

Возвращаясь домой уже перед рассветом, когда жужжали ранние пчелы и меркнущая луна отсвечивала в холодных капельках росы, Бенджамин, словно сквозь сон, слышал, как отец толковал про оптовую скобяную торговлю:

— …а как ты думаешь, кроме молотков и гвоздей, что заслуживает особого внимания?

— Любовь, — рассеянно отозвался Бенджамин.

— Любое?! — воскликнул Роджер Баттон. — Да ведь не можем же мы торговать чем попало!

Бенджамин смотрел на отца невидящим взглядом, а небо на востоке вдруг озарилось светом, и в пробуждающейся листве тоненько засвистела иволга…

6

Полгода спустя, когда стало известно о помолвке мисс Хильдегарды Монкриф и мистера Бенджамина Баттона (я говорю «стало известно», ибо генерал Монкриф заявил, что скорее проткнет себя собственной шпагой, чем официально объявит об этой помолвке), балтиморское общество пришло в лихорадочное волнение. История рождения Бенджамина, почти забытая, снова выплыла наружу и, раздуваемая сплетней, приобрела чудовищный и невероятный вид. Говорили, что в действительности Бенджамин — отец Роджера Баттона; что он — его брат, просидевший сорок лет в тюрьме; что это переодетый Джон Уилкс Бут и, наконец, что на голове у него есть пара маленьких острых рожек.

Воскресные приложения к нью-йоркским газетам подняли шумиху и поместили прелестные карикатуры, изображавшие Бенджамина Баттона то в виде рыбы, то в виде змеи и даже в виде медной болванки. Он фигурировал в газетах, как Таинственный Незнакомец из Мэриленда. Истинной же его истории, как это обычно бывает, не знал почти никто.

Однако все соглашались с генералом Монкрифом, что это попросту преступно со стороны очаровательной девушки, которая могла бы выйти за любого из блестящих балтиморских юношей, — броситься в объятия человека, которому никак не меньше пятидесяти. Напрасно мистер Роджер Баттон крупным шрифтом напечатал в балтиморской газете «Пламя» свидетельство о рождении сына. Никто ему не поверил. Стоило только взглянуть на Бенджамина, и все становилось ясным.

Однако те двое, которых эта история касалась более всего, оставались непоколебимы. О женихе Хильдегарды ходило столько лживых сплетен, что она упрямо не хотела поверить даже истине. Напрасно генерал Монкриф указывал ей на высокую смертность среди пятидесятилетних, или, во всяком случае, среди людей, которым на вид можно дать пятьдесят; напрасно пытался убедить ее, что скобяная торговля — дело ненадежное. Хильдегарда решила выйти замуж за зрелого мужчину — и поставила на своем.

7

В одном по крайней мере друзья Хильдегарды Монкриф ошибались. Скобяная торговля процветала. За пятнадцать лет, с 1880 года, когда Бенджамин женился, и до 1895-го, когда его отец удалился от дел, их состояние выросло вдвое, главным образом благодаря усилиям Баттона младшего.

Незачем и говорить, что со временем балтиморское общество приняло супругов в свое лоно. Даже старый генерал Монкриф примирился со своим зятем, после того как Бенджамин дал ему денег на печатание его двенадцатитомной «Истории Гражданской войны», отвергнутой девятью виднейшими издателями.

Да и в самом Бенджамине за пятнадцать лет произошло немало перемен. Ему казалось, что кровь быстрее струится в его жилах. Он теперь с удовольствием вставал ранним утром, бодро шагал по оживленным, залитым солнцем улицам, без устали принимал и отгружал партии молотков и гвоздей. В 1890 году он нанес решительный удар конкурентам, войдя в сенат с нижеследующим предложением: все гвозди, которыми заколочены ящики, содержащие гвозди, являются собственностью грузоотправителя, — впоследствии это предложение стало законом, одобренным верховным судьей Фоссайлом, благодаря чему фирма «Роджер Баттон и К°» стала экономить более шестисот гвоздей ежегодно.

Кроме того, Бенджамин обнаружил, что его все больше привлекают простые радости жизни. Эта растущая тяга к удовольствиям выразилась в том, что он первым в Балтиморе приобрел автомобиль. Встречая Бенджамина на улице, его сверстники обычно с завистью глазели на это воплощение здоровья и энергии.

— Он словно молодеет с каждым годом, — говорили они.

И если старый Роджер Баттон, которому теперь было шестьдесят пять, поначалу не оценил сына должным образом, то в конце концов он загладил свою вину, так как теперь едва ли не заискивал перед ним.

А теперь мы вынуждены коснуться предмета не слишком приятного, о котором следует сказать как можно короче. Одно лишь тревожило Бенджамина Баттона: он больше уже не испытывал влечения к своей жене.

К этому времени Хильдегарде исполнилось тридцать пять и у нее был четырнадцатилетний сын Роско.

В первое время после женитьбы Бенджамин ее боготворил. Но годы шли, ее волосы, некогда отливавшие медовой желтизной, теперь имели тоскливый грязноватый оттенок. Лазурные голубые глаза потускнели и обрели цвет залежавшейся глины; но мало того — и это было главное, — она стала слишком равнодушной, слишком спокойной, слишком самодовольной и вялой в проявлении своих чувств, слишком ограниченной в своих интересах.

До свадьбы именно она «вытаскивала» Бенджамина на балы и торжественные обеды — а теперь все было наоборот. Она выезжала с ним в свет, но без всякой охоты, будучи во власти той непреодолимой инерции, которая в один прекрасный день завладевает человеком и не покидает его до конца жизни.

Неудовольствие Бенджамина росло. В 1898 году, когда разразилась Испано-американская война, он был уже до такой степени равнодушен к своему домашнему очагу, что решился пойти в армию добровольцем. Использовав свои деловые связи, он получил звание капитана и проявил столь блестящие способности, что был повышен в чине и стал сначала майором, а потом подполковником, в каковом чине и участвовал в знаменитой битве при Сан-Хуан Хилле. Он был легко ранен и награжден медалью.

Бенджамин так привык к бурной и беспокойной армейской жизни, что ему жаль было с ней расстаться, но дела требовали его присутствия, и он, выйдя в отставку, вернулся в Балтимор. На вокзале ему устроили встречу с оркестром и с почетным эскортом проводили до дома.

8

Хильдегарда приветствовала его с балкона, размахивая большим шелковым флагом, но, едва поцеловав ее, Бенджамин с болью в сердце понял, что эти три года сделали свое дело.

Перед ним была сорокалетняя женщина, в волосах у которой уже пробивалась седина. Это привело его в отчаяние.

Поднявшись к себе, он увидел свое отражение в старом зеркале, подошел ближе и стал с беспокойством рассматривать собственное лицо, то и дело поглядывая на фотографию, сделанную перед войной.

— О господи! — вырвалось у него.

Поразительный процесс продолжался. Сомнений не было — теперь он выглядел лет на тридцать. Он ничуть не обрадовался, напротив, ему стало не по себе: он неотвратимо молодел. Прежде у него еще была надежда, что, когда тело его придет в соответствие с его подлинным возрастом, природа исправит ошибку, которую она совершила при его появлении на свет. Он содрогнулся. Будущее представилось ему ужасным, чудовищным.

Внизу его уже ждала Хильдегарда. Вид у нее был злобный, и он подумал, что она, должно быть, заподозрила неладное. Стремясь сгладить натянутость, он за обедом завел разговор на волновавшую его тему в весьма, как ему казалось, деликатной форме.

— Знаешь, — обронил он как будто вскользь, — все находят, что я помолодел.

Хильдегарда бросила на него презрительный взгляд и фыркнула.

— Нашел чем хвастать.

— Я не хвастаю, — заверил он ее, испытывая мучительную неловкость.

Она снова фыркнула.

— Хорошенькое дело, — сказала она и, помолчав, добавила: — Надеюсь, ты найдешь в себе силы положить этому конец.

— Но как? — спросил он с удивлением.

— Я не намерена с тобой спорить, — заявила она. — Всякий поступок может быть приличен или неприличен, в зависимости от обстоятельств. Если ты решил быть таким оригиналом, что ж, помешать тебе я не могу, однако мне кажется, все это не слишком деликатно с твоей стороны.

— Но, Хильдегарда, поверь, я тут ничего не могу поделать.

— И я тоже. Ты попросту упрямишься. Ты решил быть оригиналом, был им всю жизнь и таким останешься. Но вообрази, на что это было бы похоже, если бы каждый смотрел на вещи так, как ты, — во что превратился бы мир?

На этот нелепый довод нечего было ответить, и Бенджамин промолчал, но с этой минуты пропасть, их разделявшая, стала еще шире. Он мог только удивляться, как это она некогда сумела его очаровать.

А тут еще он обнаружил, что с приходом нового века жажда удовольствий в нем, как на грех, стала возрастать. Он бывал на всех приемах в Балтиморе, танцевал с молодыми замужними дамами, болтал с красавицами, впервые блиставшими на балах, пленялся ими, а его супруга, словно старая вдова, чье лицо не сулило ничего доброго, сидела среди пожилых матрон, то напуская на себя надменный и презрительный вид, то следя за ним пристальным, удивленным, полным упрека взглядом.

— Подумать только! — говорили вокруг. — Какая жалость! Такой молодой человек, а женат на сорокапятилетней старухе! Да ведь он лет на двадцать ее моложе.

Они забыли — ведь людская память так коротка, — что в 1880 году их мамаши и папаши тоже судачили об этом неравном браке.

Неприятности, которые Бенджамину приходилось терпеть в своем семействе, окупались новыми интересами, которые у него появились. Он начал играть в гольф и делал необычайные успехи. Он увлекся танцами: в девятьсот шестом году он неподражаемо исполнял бостон, в девятьсот восьмом — максиксе, а в девятьсот девятом все юноши в городе завидовали его умению танцевать касул-уок.

Разумеется, дела несколько мешали его светским успехам, но ведь он занимался скобяной торговлей вот уже двадцать пять лет и теперь полагал, что вскоре сможет передать ее в руки своего сына Роско, который недавно окончил Гарвардский университет.

Люди часто принимали его за Роско и наоборот. Бенджамину это было приятно — он вскоре забыл зловещий страх, который охватил его, когда он вернулся с Испано-американской войны, и стал наивно радоваться своей внешности. В этой бочке меда была лишь одна ложка дегтя: он терпеть не мог появляться на людях с женой. Хильдегарде было уже под пятьдесят, и, глядя на нее, он чувствовал себя нелепо…

9

Однажды, в сентябре 1910 года, через несколько лет после того, как фирма «Роджер Баттон и К°» перешла в руки Роско Баттона, некий молодой человек, которому на вид можно было дать лет двадцать, поступил на первый курс Гарвардского университета в Кембридже. Он не сделал роковой оплошности и умолчал о том, что ему уже далеко за пятьдесят и что его сын окончил это же самое учебное заведение десять лет назад.

Его зачислили в университет, и в самом скором времени он оказался среди первых в своей группе, отчасти, вероятно, потому, что выглядел чуть постарше своих однокурсников, большинству из которых было восемнадцать лет.

Но настоящий успех пришел к нему, лишь когда он сыграл в футбольном матче против команды Йельского колледжа с таким блеском и холодной, беспощадной яростью, что забил семь штрафных и четырнадцать обычных мячей в ворота соперников, после чего все одиннадцать игроков один за другим были в беспамятстве унесены с поля.

Однако, как ни странно, на третьем курсе он уже едва мог играть в футбол. Тренеры замечали, что он сбавил в весе, и от самых наблюдательных не укрылось, что он стал несколько ниже ростом.

Он больше не забивал мячей, — его терпели в команде главным образом потому, что надеялись на его громкую славу, приводившую йельцев в трепет и замешательство.

На последнем курсе он уже совсем не в состоянии был играть. Он стал таким щуплым и хилым, что один второкурсник даже принял его за новичка, и это было для него горьким унижением. О нем заговорили как о вундеркинде — старшекурсник, которому не больше шестнадцати лет! — и искушенность сверстников часто заставляла его краснеть. Ему все труднее становилось учиться, материал казался слишком сложным. Он слышал некогда от сокурсников о школе святого Мидаса, приготовительном заведении, где многие из них учились перед колледжем, и решил после окончания университета поступить туда, чтобы беспечально жить среди мальчиков своего роста.

В 1914 году, окончив колледж, он вернулся в Балтимор с гарвардским дипломом в кармане. Хильдегарда к тому времени переехала в Италию, и Бенджамин поселился со своим сыном Роско. Роско встретил отца приветливо, но все же в его чувствах явно не было сердечности — сын, очевидно, склонен был даже считать, что Бенджамин, который слонялся по дому, предаваясь юношеским мечтаниям, мешает ему. Роско уже был женат, занимал в Балтиморе видное положение и не хотел, чтобы его семейства коснулась сплетня.

Бенджамин, которого больше не жаловали ни юные красавицы, ни студенты, остался в одиночестве, если не считать трех или четырех пятнадцатилетних мальчишек, живших по соседству. Вскоре он вернулся к мысли о поступлении в школу святого Мидаса.

— Послушай, — сказал он однажды Роско, — я ведь тебе давно говорю, что хочу ездить в приготовительную школу.

— Что ж, поезжай, — коротко отозвался Роско. Он старался уклониться от неприятного разговора.

— Но не могу же я ездить туда один, — сказал Бенджамин жалобно. — Придется тебе отвозить и привозить меня.

— Мне некогда, — резко оборвал его Роско. Глаза его сузились, он смотрел на отца с неприязнью. — И должен тебе сказать, — добавил он, — брось-ка ты это дело. Лучше остановись… Лучше… лучше… — Он запнулся. — Лучше ты повернись налево кругом и дай задний ход. Шутка зашла слишком далеко. Это уже не смешно. Веди себя… прилично!

Бенджамин смотрел на него, глотая слезы.

— И вот еще что, — продолжал Роско. — Я хочу, чтобы при гостях ты звал меня «дядя» — не Роско, а «дядя», понял? Просто нелепо, когда пятнадцатилетний мальчишка зовет меня по имени. Лучше даже, если ты всегда станешь звать меня «дядей», тогда быстрее привыкнешь.

Роско бросил на отца суровый взгляд и отвернулся.

10

После этого разговора Бенджамин уныло поплелся наверх и поглядел на себя в зеркало. Он не брился вот уже три месяца, но не увидел на своем лице ничего, кроме светлого пушка, который попросту не стоил внимания. Когда он вернулся из Гарварда, Роско предложил ему надеть очки и наклеить на щеки бакенбарды, и тогда ему вдруг показалось, что повторяется комедия первых лет его жизни. Но щеки под бакенбардами чесались, и, кроме того, ему было стыдно их носить. Он заплакал, и Роско над ним сжалился.

Бенджамин принялся было читать детскую книжку «Бойскауты Бимини Бей». Но вдруг он поймал себя на том, что неотвязно думает о войне. За месяц перед тем Америка примкнула к союзникам, и Бенджамин решил пойти добровольцем, но, увы, для этого нужно было иметь хотя бы шестнадцать лет от роду, а он выглядел заметно моложе. Однако, если б он сказал правду — что ему пятьдесят семь лет, — его не взяли бы по старости.

Раздался стук в дверь, и дворецкий подал конверт, на котором стоял большой официальный штамп; письмо было адресовано Бенджамину Баттону. Бенджамин торопливо вскрыл конверт и с чувством восторга прочитал письмо. Его уведомляли, что многие офицеры запаса, служившие в рядах армии во время Испано-американской войны, вновь призываются с повышением в чине; к письму были приложены приказ о производстве его в бригадные генералы армии Соединенных Штатов и предписание явиться немедленно.

Бенджамин вскочил, дрожа от нетерпения. Именно об этом он и мечтал! Он схватил шапку и уже через десять минут, войдя в большую швейную мастерскую на Чарльз-стрит, срывающимся дискантом заказал себе военную форму.

— Хочешь поиграть в войну, сынок? — небрежно спросил приемщик.

Бенджамин рассвирепел.

— Послушайте! Не ваше дело, чего я хочу! — ответил он зло. — Моя фамилия Баттон, я живу на Маунт-Вернон Плейс, так что можете не сомневаться, что я вправе носить форму.

— Ну что ж, — сказал приемщик с сомнением. — Не ты, так твой отец, стало быть, это все едино.

С Бенджамина сняли мерку, и через неделю форма была готова. Труднее было приобрести генеральские знаки различия, потому что торговец настойчиво уверял Бенджамина в том, что красивый значок ХАМЛ ничуть не хуже и с ним даже интереснее играть.

И вот ночью, не сказав Роско ни слова, он покинул дом и поездом доехал до военного лагеря в Мосби, штат Южная Каролина, где должен был принять под свое командование пехотную бригаду. В знойный апрельский день он подъехал к воротам лагеря, расплатился с шофером такси, привезшим его с вокзала, и обратился к часовому у ворот.

— Кликни кого-нибудь, чтобы отнесли мои вещи, — скомандовал он.

Часовой укоризненно взглянул на него.

— Вот так штука! — заметил он. — И далеко ты собрался в генеральской одежке, сынок?

Бенджамин, почетный ветеран Испано-американской войны, напустился на него, сверкая глазами, но, увы, при этом дал петуха:

— Смирно! — Он хотел крикнуть это громовым голосом, набрал воздуху… и вдруг увидел, что часовой щелкнул каблуками и сделал на караул. Бенджамин попытался скрыть довольную улыбку, но, когда он обернулся, улыбка исчезла с его лица. Часовой приветствовал вовсе не его, а внушительного артиллерийского полковника, который подъехал к воротам верхом.

— Полковник! — пронзительно окликнул его Бенджамин.

Полковник подъехал вплотную, натянул поводья, взглянул на Бенджамина, и его глаза насмешливо блеснули.

— Ты чей, малыш? — спросил он ласково.

— Вот я тебе сейчас покажу малыша, чертова кукла! — угрожающе заявил Бенджамнн. — Ну-ка, слезай с коня!

Полковник захохотал во все горло.

— Тебе нужен конь, а, генерал?

— Вот! — крикнул Бенджамин в изнеможении. — Читайте!

И он швырнул полковнику приказ о своем производстве в генеральский чин.

У полковника глаза полезли на лоб.

— Кто тебе это дал? — спросил он и сунул приказ в карман.

— Правительство, в чем вы очень скоро сможете убедиться!

— Ступай за мной, — сказал полковник; лицо у него было растерянное. — Я отведу тебя в главный штаб, там разберемся. Идем.

И полковник пошел к штабу, ведя коня под уздцы. Бенджамину ничего не оставалось, как последовать за ним, стараясь соблюсти достоинство, причем в душе он клялся жестоко отомстить полковнику.

Но ему не суждено было осуществить эту месть. Вместо этого ему было суждено улицезреть своего сына Роско, который на второй день примчался из Балтимора, злой и раздосадованный тем, что пришлось ехать, бросив все дела, и препроводил плачущего генерала, теперь уже без мундира, обратно домой.

11

В 1920 году у Роско Баттона родился первенец. Однако во время торжества по этому случаю никто не счел нужным упомянуть о том, что грязный мальчишка, лет десяти на вид, который играл возле дома в оловянных солдатиков и детский цирк, доводится новорожденному дедом.

Этот маленький мальчик, чье свежее, улыбающееся личико носило на себе едва уловимый след печали, ни у кого не вызывал неприязни, но для Роско Баттона его присутствие было хуже всякой пытки. Выражаясь языком поколения Роско, это был «неделовой подход».

Он полагал, что отец, не желая выглядеть шестидесятилетним стариком, вел себя отнюдь не так, как пристало «уважающему себя деляге» — это было любимое выражение Роско, — а дико и отвратительно. Право, стоило ему задуматься над этим, и через каких-нибудь полчаса он чувствовал, что сходит с ума. Роско считал, что энергичные люди должны сохранять молодость, но надо же знать меру, ведь это… это… просто неделовой подход! И на том Роско стоял.

Через пять лет его маленький сын мог уже играть с маленьким Бенджамином под присмотром одной няни. Роско одновременно отдал обоих в детский сад, и Бенджамин обнаружил, что нет в мире чудеснее игры, чем возиться с разноцветными полосками бумаги, плести корзиночки, делать цепочки и рисовать забавные, красивые узоры. Однажды он нашалил, его поставили в угол и он заплакал, но обычно ему бывало весело в светлой, залитой солнцем комнате, где ласковая рука мисс Бейли касалась иногда его взъерошенных волос.

Сын Роско через год пошел в первый класс, а Бенджамин остался в детском саду. Он был счастлив. Правда, порой, когда другие малыши говорили о том, кем они станут, когда вырастут, по его лицу пробегала тень, как будто своим слабым детским умом он понимал, что ему все это навеки недоступно.

Дни текли однообразно. Уже третий год он ходил в детский сад, но теперь он был слишком мал, чтобы играть с яркими бумажными полосками. Он плакал, потому что другие мальчики были больше его и он их боялся. Воспитательница что-то говорила ему, но он ничего не понимал.

Его забрали из детского сада. Центром его крошечного мирка стала няня Нана в накрахмаленном полосатом платье. В хорошую погоду они ходили гулять в парк; Нана указывала на огромное серое чудовище и говорила: «Слон», а Бенджамин повторял за ней это слово, и когда его укладывали вечером спать, он без конца твердил:

— Слен, слен, слен.

Иногда Нана позволяла ему попрыгать на кроватке, и это было очень весело, потому что, если сесть на нее с размаху, упругий матрасик подбросит кверху, а если при этом протяжно говорить: «А-а-а», голос так смешно вибрирует.

Он любил брать трость, стоявшую у вешалки, и сражаться со стульями и столами, приговаривая:

— Трах-тарарах!

Когда приходили гости, пожилые дамы сюсюкали над ним, и это было ему приятно, а молодые норовили чмокнуть его, и он покорялся без всякой охоты. В пять часов долгий день кончался, Нана уводила его наверх кормить овсянкой или другой кашкой с ложечки.

Его детские сны были свободны от бурных воспоминаний; он не помнил ни о славных временах в колледже, ни о той блистательной поре, когда он волновал сердца многих красавиц. Для него существовала лишь белая, уютная колыбель, Нана, какой-то человек, который приходил иногда взглянуть на него, и огромный оранжевый шар; по вечерам, перед сном, Нана указывала на этот шар и говорила: «Солнце». Когда солнце скрывалось, он уже безмятежно спал и кошмары не мучили его.

Прошлое — как он вел своих солдат на штурм Сан Хуан Хилла; как прожил первые годы после женитьбы, работая до летних сумерек, вертясь в людском водовороте ради юной Хильдегарды, которую любил без памяти; как еще прежде сидел до поздней ночи, покуривая сигару, в старинном, мрачном доме Баттонов на Монрострит вместе со своим дедом — исчезло из его памяти, подобно мимолетному сну, словно этого и не бывало вовсе.

Он ничего не помнил. Не помнил даже, теплым или холодным молоком его только что поили, не замечал, как проходили дни, — для него существовала лишь колыбель и Нана, к которой он давно привык. А потом он совсем утратил память. Когда он хотел есть, он плакал — только и всего. Дни и ночи сменяли друг друга, он еще дышал, и над ним слышалось какое-то бормотание, шепоты, едва достигавшие его слуха, и был свет, и темнота.

А потом наступил полный мрак: белая колыбелька, и смутные лица, склонившиеся над ним, и чудесный запах теплого, сладкого молока — все исчезло для него навек.

 

«Ветер» Рэй Брэдбери

«Ветер» Рэй Брэдбери

1942 г.

Ветер

Просто удивительно, насколько они взяты из жизни, все эти рассказы. Случилось так, что, пока я рос, мне снова и снова приходилось слышать этот ветер. Иногда над Уокиганом проносились просто ураганные ветра. И звучали они печально, словно туманный горн. И в один прекрасный день я сказал: «Ладно, все понятно… больше я не позволю ветру меня донимать. Я напишу о нем рассказ».

В тот вечер телефон зазвонил в половине шестого.

Стоял декабрь, и уже стемнело, когда Томпсон взял трубку.

— Слушаю.

— Алло. Герб?

— А, это ты, Аллин.

— Твоя жена дома, Герб?

— Конечно. А что?

— Ничего, так просто.

Герб Томпсон спокойно держал трубку.

— В чем дело? У тебя какой-то странный голос.

— Я хотел, чтобы ты приехал ко мне сегодня вечером.

— Мы ждем гостей.

— Хотел, чтобы ты остался ночевать у меня. Когда уезжает твоя жена?

— На следующей неделе,- ответил Томпсон.- Дней девять пробудет в Огайо. Ее мать заболела. Тогда я приеду к тебе.

— Лучше бы сегодня.

— Если бы я мог… Гости и все такое прочее. Жена убьет меня.

— Очень тебя прошу.

— А в чем дело? Опять ветер?

— Нет… Нет, нет.

— Говори: ветер? — повторил Томпсон. Голос в трубке замялся.

— Да. Да, ветер.

— Но ведь небо совсем ясное, ветра почти нет!

— Того, что есть, вполне достаточно. Вот он, дохнул в окно, чуть колышет занавеску… Достаточно, чтобы я понял.

— Слушай, а почему бы тебе не приехать к нам, не переночевать здесь? — сказал Герб Томпсон, обводя взглядом залитый светом холл.

— Что ты. Поздно. Он может перехватить меня в пути. Очень уж далеко. Не хочу рисковать, а вообще спасибо за приглашение. Тридцать миль как-никак. Спасибо…

— Прими снотворное.

— Я целый час в дверях простоял, Герб. На западе, на горизонте такое собирается… Такие тучи, и одна из них на глазах у меня будто разорвалась на части. Будет буря, уж это точно.

— Ладно, ты только не забудь про снотворное. И звони мне в любое время. Хотя бы сегодня еще, если надумаешь.

— В любое время? — переспросил голос в трубке.

— Конечно.

— Ладно, позвоню, но лучше бы ты приехал. Нет, я не желаю тебе беды. Ты мой лучший друг, зачем рисковать. Пожалуй, мне и впрямь лучше одному встретить испытание. Извини, что я тебя побеспокоил.

— На то мы и друзья! Расскажи-ка, чем ты сегодня занят?.. Почему бы тебе не поработать немного? — говорил Герб Томпсон, переминаясь с ноги на ногу в холле.- Отвлечешься, забудешь свои Гималаи и эту долину Ветров, все эти твои штормы и ураганы. Как раз закончил бы еще одну главу своих путевых очерков.

— Попробую. Может быть, получится, не знаю. Может быть… Большое спасибо, что ты разрешаешь мне беспокоить тебя.

— Брось, не за что. Ну, кончай, а то жена зовет меня обедать. Герб Томпсон повесил трубку. Он прошел к столу, сел; жена сидела напротив.

— Это Аллин звонил? — спросила она. Он кивнул.

— Ему там, в Гималаях, во время войны туго пришлось,- ответил Герб Томпсон.

— Неужели ты веришь его россказням про эту долину?

— Очень уж убедительно он рассказывает.

— Лазать куда-то, карабкаться… И зачем это мужчины лазают по горам, сами на себя страх нагоняют?

— Шел снег,- сказал Герб Томпсон.

— В самом деле?

— И дождь хлестал… И град, и ветер, все сразу. В той самой долине. Аллин мне много раз рассказывал. Здорово рассказывает… Забрался на большую высоту, кругом облака и все такое… И вся долина гудела.

— Как же, как же,- сказала она.

— Такой звук был, точно дул не один ветер, а множество. Ветры со всех концов света.- Он поднес вилку ко рту.- Так Аллин говорит.

— Незачем было туда лезть, только и всего,- сказала она.- Ходит-бродит, всюду свой нос сует, потом начинает сочинять. Мол, ветры разгневались на него, стали преследовать…

— Не смейся, он мой лучший друг,-o рассердился Герб Томпсон.

— Ведь это все чистейший вздор!

— Вздор или нет, а сколько раз он потом попадал в переделки! Шторм в Бомбее, через два месяца тайфун у берегов Новой Гвинеи. А случай в Корнуолле?..

— Не могу сочувствовать мужчине, который без конца то в шторм, то в ураган попадает, и у него от этого развивается мания преследования.

В этот самый миг зазвонил телефон.

— Не бери трубку,- сказала она.

— Вдруг что-нибудь важное!

— Это опять твой Аллин.

Девять раз прозвенел телефон, они не поднялись с места. Наконец звонок замолчал. Они доели обед. На кухне под легким ветерком из приоткрытого окна чуть колыхались занавески.

Опять телефонный звонок.

— Я не могу так,- сказал он и взял трубку.- Я слушаю, Аллин!

— Герб! Он здесь! Добрался сюда!

— Ты говоришь в самый микрофон, отодвинься немного.

— Я стоял в дверях, ждал его. Увидел, как он мчится по шоссе, гнет деревья одно за другим, потом зашелестели кроны деревьев возле дома, потом он сверху метнулся вниз, к двери, я захлопнул ее прямо перед носом у него!

Томпсон молчал. Он не знал, что сказать, и жена стояла в дверях холла, не сводя с него глаз.

— Очень интересно,- произнес он наконец.

— Он весь дом обложил. Герб. Я не могу выйти, ничего не могу предпринять. Но я его облапошил: сделал вид, будто зазевался, и только он ринулся вниз, за мной, как я захлопнул дверь и запер! Не дал застигнуть себя врасплох, недаром уже которую неделю начеку.

— Ну, вот и хорошо, старина, а теперь расскажи мне все, как было,- ласково произнес в телефон Герб Томпсон. От пристального взгляда жены у него вспотела шея.

— Началось это шесть недель назад…

— Правда? Ну, давай дальше.

— …Я уж думал, что провел его. Думал, он отказался от попыток расправиться со мной. А он, оказывается, просто-напросто выжидал. Шесть недель назад я услышал его смех и шепот возле дома. Всего около часа это продолжалось, недолго, словом, и совсем негромко. Потом он улетел.

Томпсон кивнул трубке.

— Вот и хорошо, хорошо.

Жена продолжала смотреть на него.

— А на следующий вечер он вернулся… Захлопал ставнями, выдул искры из дымохода. Пять вечеров подряд прилетал, с каждым разом чуточку сильнее. Стоило мне открыть наружную дверь, как он врывался в дом и пытался вытащить меня. Да только слишком слаб был. Зато теперь набрался сил…

— Я очень рад, что тебе лучше,- сказал Томпсон.

— Мне ничуть не лучше, ты что? Опять жена слушает?

— Да.

— Понятно. Я знаю, все это звучит глупо.

— Ничего подобного. Продолжай. Жена Томпсона ушла на кухню. Он облегченно вздохнул. Сел на маленький стул возле телефона.

— Давай, Аллин, выговорись, скорее уснешь.

— Он весь дом обложил, гудит в застрехах, точно огромный пылесос. Деревья гнет.

— Странно, Аллин, здесь совершенно нет ветра.

— Разумеется, зачем вы ему, он до меня добирается.

— Конечно, такое объяснение тоже возможно…

— Этот ветер — убийца. Герб, величайший и самый безжалостный древний убийца, какой только когда-либо выходил на поиски жертвы. Исполинский охотничий пес бежит по следу, нюхает, фыркает, меня ищет. Подносит холодный носище к моему дому, втягивает воздух… Учуял меня в гостиной, пробует туда ворваться. Я на кухню, ветер за мной. Хочет сквозь окно проникнуть, но я навесил прочные ставни, даже сменил петли и засовы на дверях. Дом крепкий, прежде строили прочно. Я нарочно всюду свет зажег, во всем доме. Ветер следил за мной, когда я переходил из комнаты в комнату, он заглядывал в окна, видел, как я включаю электричество. Ого!

— Что случилось?

— Он только что сорвал проволочную дверь снаружи!

— Ехал бы ты к нам ночевать, Аллин.

— Не могу из дому выйти! Ничего не могу сделать. Я этот ветер знаю. Сильный и хитрый. Только что я хотел закурить — он загасил спичку. Ветер такой: любит поиграть, подразнить. Не спешит, у него вся ночь впереди. Вот опять! Книга лежит в библиотеке на столе… Если бы ты видел: он отыскал в стене крохотную щелочку и дует, перелистывает книгу, страницу за страницей! Жаль, ты не можешь видеть. Сейчас введение листает. Ты помнишь, Герб, введение к моей книге о Тибете?

— Помню.

— «Эта книга посвящается тем, кто был побежден в поединке со стихиями, ее написал человек, который столкнулся со стихиями лицом к лицу, но сумел спастись».

— Помню, помню.

— Свет погас!

Что-то затрещало в телефоне.

— А сейчас сорвало провода. Герб, ты слышишь?

— Да, да, я слышу тебя.

— Ветру не по душе, что в доме столько света, и он оборвал провода. Наверно, на очереди телефон. Это прямо воздушный бой какой-то! Погоди…

— Аллин!

Молчание. Герб прижал трубку плотнее к уху. Из кухни выглянула жена. Герб Томпсон ждал.

— Аллин!

— Я здесь,- ответил голос в телефоне.- Сквозняк начался, пришлось законопатить щель под дверью, а то прямо в ноги дуло. Знаешь, Герб, это даже лучше, что ты не поехал ко мне, не хватало еще тебе в такой переплет попасть. Ого! Он только что высадил окно в одной из комнат, теперь в доме настоящая буря, картины так и сыплются со стен на пол! Слышишь?

Герб Томпсон прислушался. В телефоне что-то выло, свистело, стучало. Аллин повысил голос, силясь перекричать шум.

— Слышишь?

Герб Томпсон проглотил ком.

— Да, слышу.

— Я ему нужен живьем. Герб. Он осторожен, не хочет одним ударом с маху дом развалить. Тогда меня убьет. А я ему живьем нужен, чтобы можно было разобрать меня по частям: палец за пальцем. Ему нужно то, что внутри меня, моя душа, мозг. Нужна моя жизненная, психическая сила, мое «я», мой разум.

— Жена зовет меня, Аллин. Просит помочь с посудой.

— Над домом огромное туманное облако, ветры со всего мира! Та самая буря, что год назад опустошила Целебес, тот самый памперо, что убил столько людей в Аргентине, тайфун, который потряс Гавайские острова, ураган, который в начале этого года обрушился на побережье Африки. Частица всех тех штормов, от которых мне удалось уйти. Он выследил меня, выследил из своего убежища в Гималаях, ему не дает покоя, что я знаю о долине Ветров, где он укрывается, вынашивая свои разрушительные замыслы. Давным-давно что-то породило его на свет… Я знаю, где он набирается сил, где рождается, где испускает дух. Вот почему он меня ненавидит — меня и мои книги, которые учат, как с ним бороться. Хочет зажать мне рот. Хочет вобрать меня в свое могучее тело, впитать мое знание. Ему нужно заполучить меня на свою сторону!

— Аллин, я вешаю трубку. Жена…

— Что? — Пауза, далекий вой ветра в телефонной трубке.- Что ты говоришь?

— Позвони мне еще через часок, Аллин. Он повесил трубку.

Он пошел вытирать тарелки, и жена глядела на него, а он глядел на тарелки, досуха вытирая их полотенцем.

— Как там на улице? — спросил он.

— Чудесно. Тепло. Звезды,- ответила она.- А что?

— Так, ничего.

На протяжении следующего часа телефон звонил трижды. В восемь часов явились гости, Стоддард с женой. До половины девятого посидели, поболтали, потом раздвинули карточный столик и стали играть в «ловушку».

Герб Томпсон долго, тщательно тасовал колоду — казалось, шуршат открываемые жалюзи — и стал сдавать. Карты одна за другой, шелестя, ложились на стол перед каждым из игроков. Беседа шла своим чередом. Он закурил сигару, увенчал ее кончик конусом легкого серого пепла, взял свои карты, разобрал их по мастям. Вдруг поднял голову и прислушался. Снаружи не доносилось ни звука. Жена приметила его движение, он тотчас вернулся к игре и пошел с валета треф.

Все негромко переговаривались, иногда извергая маленькие порции смеха, Герб не спеша попыхивал сигарой. Наконец часы в холле нежно пробили девять.

— Вот сидим мы здесь,- заговорил Герб Томпсон, вынув изо рта сигару и задумчиво разглядывая ее,- а жизнь… Да, странная штука жизнь.

— Что? — сказал мистер Стоддард.

— Нет, ничего, просто сидим мы тут, и наша жизнь идет, а где-то еще на земле живут своей жизнью миллиарды других людей.

— Не очень свежая мысль.

— Живем…- Он опять стиснул сигару в зубах.- Одиноко живем. Даже в собственной семье. Бывает так: тебя обнимают, а ты словно за миллион миль отсюда.

— Интересное наблюдение,- заметила его жена.

— Ты меня не так поняла,- объяснил он спокойно. Он не горячился, так как не чувствовал за собой никакой вины.- Я хотел сказать: у каждого из нас свои убеждения, своя маленькая жизнь. Другие люди живут совершенно иначе. Я хотел сказать — сидим мы тут в комнате, а тысячи людей сейчас умирают. Кто от рака, кто от >воспаления легких, кто от туберкулеза. Уверен, где-нибудь в США в этот миг кто-то умирает в разбитой автомашине.

— Не слишком веселый разговор,- сказала его жена.

— Я хочу сказать: живем и не задумываемся над тем, как другие люди мыслят, как свою жизнь живут, как умирают. Ждем, когда к нам смерть придет. Хочу сказать: сидим здесь, приросли к креслам, а в тридцати милях от нас, в большом старом доме — со всех сторон ночь и всякая чертовщина — один из лучших людей, какие когда-либо жили на свете.

— Герб!

Он пыхнул сигарой, пожевал ее, уставился невидящими глазами в карты.

— Извините.- Он моргнул, откусил кончик сигары.-

Что, мой ход?

— Да, твой ход.

Игра возобновилась; шорох карт, шепот, тихая речь… Герб Томпсон поник в кресле с совершенно больным видом.

Зазвонил телефон. Томпсон подскочил, метнулся к аппарату, сорвал с вилки трубку.

— Герб! Я уже который раз звоню. Как там у вас, Герб?

— Ты о чем?

— Гости ушли?

— Черта с два, тут…

— Болтаете, смеетесь, играете в карты?

— Да-да, но при чем…

— И ты куришь свою десятицентовую сигару?

— Да, черт возьми, но…

— Здорово,- сказал голос в телефоне.- Ей-богу, здорово. Хотел бы я быть с вами. Эх, лучше бы мне не знать того, что я знаю. Хотел бы я… да-а, еще много чего хочется…

— У тебя все в порядке?

— Пока что держусь. Сижу на кухне. Ветер снес часть передней стены. Но я заранее подготовил отступление. Когда сдаст кухонная дверь, спущусь в подвал. Посчастливится, отсижусь там до утра. Чтобы добраться до меня, ему надо весь этот чертов дом разнести, а над подвалом прочное перекрытие. И у меня лопата есть, могу еще глубже зарыться…

Казалось, в телефоне звучит целый хор других голосов.

— Что это? — спросил Герб Томпсон, ощутив холодную дрожь.

— Это? — повторил голос в телефоне.- Это голоса двенадцати тысяч, убитых тайфуном, семи тысяч, уничтоженных ураганом, трех тысяч, истребленных бурей. Тебе не скучно меня слушать? Понимаешь, в этом вся суть ветра, его плоть, он — полчища погибших. Ветер их убил, взял себе их разум. Взял все голоса и слил в один. Голоса миллионов, убитых за последние десять тысяч лет, истязаемых, гонимых с материка на материк, поглощенных муссонами и смерчами. Боже мой, какую поэму можно написать!

В телефоне звучали, отдавались голоса, крики, вой.

— Герб, где ты там? — позвала жена от карточного стола.

— И ветер, что ни год, становится умнее, он все присваивает себе — тело за телом, жизнь за жизнью, смерть за смертью…

— Герб, мы ждем тебя! — крикнула жена.

— К черту! — чуть не рявкнул он, обернувшись.- Минуты подождать не можете! — И снова в телефон: — Аллин, если хочешь, чтобы я к тебе сейчас приехал, я готов! Я должен был раньше…

— Ни в коем случае. Борьба непримиримая, еще и тебя в нее ввязывать! Лучше я повешу трубку. Кухонная дверь поддается, пора в подвал уходить.

— Ты еще позвонишь?

— Возможно, _ если мне повезет. Да только вряд ли. Сколько раз удавалось спастись, ускользнуть, но теперь, похоже, он припер меня к стенке. Надеюсь, я тебе не очень помешал, Герб.

— Ты никому не помешал, ясно? Звони еще.

— Попытаюсь…

Герб Томпсон вернулся к картам. Жена пристально поглядела на него.

— Как твой приятель, этот Аллин? — спросила она.- Трезвый еще?

— Он в жизни капли спиртного не проглотил,- угрюмо произнес Томпсон, садясь.- Я должен был давно поехать к нему.

— Но ведь он вот уже шесть недель каждый вечер звонит тебе. Ты десять раз, не меньше, ночевал у него, и ничего не случилось.

— Ему нужно помочь. Он способен навредить себе.

— Ты только недавно был у него, два дня назад, что же — так и ходить за ним все время?

— Завтра же не откладывая отвезу его в лечебницу. А жаль человека, он вполне рассудительный…

В половине одиннадцатого был подан кофе. Герб Томпсон медленно пил, поглядывая на телефон, и думал: «Хотелось бы знать — перебрался он в подвал?»

Герб Томпсон прошел к телефону, вызвал междугородную, заказал номер.

— К сожалению,- ответили ему со станции,- связь с этим районом прервана. Как только починят линию, мы вас соединим.

— Значит, связь прервана! — воскликнул Томпсон. Он повесил трубку, повернулся, распахнул дверцы стенного шкафа, схватил пальто.

— Герб! — крикнула жена.

— Я должен ехать туда! — ответил он, надевая пальто. Что-то бережно, мягко коснулось двери снаружи. Все вздрогнули, выпрямились.

— Кто это? — спросила жена Герба. Снова что-то тихо коснулось двери снаружи. Томпсон поспешно пересек холл, вдруг остановился. Снаружи донесся чуть слышный смех.

— Чтоб мне провалиться,- сказал Герб. С внезапным чувством приятного облегчения он взялся за дверную ручку.

— Этот смех я везде узнаю. Это же Аллин. Приехал все-таки, сам приехал. Не мог дождаться утра, не терпится рассказать мне свои басни.- Томпсон чуть улыбнулся.- Наверно, друзей привез. Похоже, их там много…

Он отворил наружную дверь.

На крыльце не было ни души.

Но Томпсон не растерялся. На его лице появилось озорное, лукавое выражение, он рассмеялся.

— Аллин? Брось свои шутки! Где ты? — Он включил наружное освещение, посмотрел налево, направо.- Аллин! Выходи!

Прямо в лицо ему подул ветер. Томпсон минуту постоял, вдруг ему стало очень холодно. Он вышел на крыльцо. Тревожно и испытующе поглядел вокруг.

Порыв ветра подхватил, дернул полы его пальто, растрепал волосы. И ему почудилось, что он опять слышит смех. Ветер обогнул дом, внезапно давление воздуха стало невыносимым, но шквал длился всего мгновение, ветер тут же умчался дальше.

Он улетел, прошелестев в высоких кронах, понесся прочь, возвращаясь к морю, к Целебесу, к Берегу Слоновой Кости, Суматре, мысу Горн, к Корнуоллу и Филиппинам. Все тише, тише, тише…

Томпсон стоял на месте, оцепенев. Потом вошел в дом, затворил дверь и прислонился к ней — неподвижный, глаза закрыты.

— В чем дело? — спросила жена.

читать рассказ «Лигейя» Эдгар Аллан По

«Лигейя» Эдгар Аллан По

«Лигейя» по мнению большинства входит в 10 лучших рассказов Эдгара По. Я могу ошибатся, но к сожалению мне рассказ не пришелся по вкусу, уж слишком схоже с идеей  «Падения Дома Ашеров», который мне понравился куда больше.

По сюжету у главного героя есть жена Лигейя, которая скоропостижно скончалось. Любовь главного героя к этой женщине столь велика, что даже после смерти и повторной женитьбы его сердце не отпускает возлюбленную. Ну и далее все по канонам готического романа. (далее…)

Детские рассказы - Евгений Пермяк

Детские рассказы — Евгений Пермяк

Как Маша стала большой

Маленькая Маша очень хотела вырасти. Очень. А как это сделать, она не знала. Всё перепробовала. И в маминых туфлях ходила. И в бабушкином капоте сидела. И причёску, как у тети Кати, делала. И бусы примеряла. И часы на руку надевала.

Ничего не получалось. Только смеялись над ней да подшучивали.

Один раз как-то Маша вздумала пол подметать. И подмела. Да так хорошо подмела, что даже мама удивилась:

— Машенька! Да неужели ты у нас большая становишься?

А когда Маша чисто-начисто вымыла посуду да сухо-насухо вытерла её, тогда не только мама, но и отец удивился. Удивился и при всех за столом сказал:

— Мы и не заметили, как у нас Мария выросла. Не только пол метёт, но и посуду моет.

Теперь все маленькую Машу называют большой. И она себя взрослой чувствует, хотя и ходит в своих крошечных туфельках и в коротеньком платьице. Без причёски. Без бус. Без часов.

Не они, видно, маленьких большими делают.

Торопливый ножик

Строгал Митя палочку, строгал да бросил. Косая палочка получилась. Неровная. Некрасивая.

—  Как же это так? —  спрашивает Митю отец.

—  Ножик плохой, —  отвечает Митя,-косо строгает.

—  Да нет,- говорит отец,- ножик хороший. Он только торопливый. Его нужно терпению выучить.

—  А как? —  спрашивает Митя.

—  А вот так, —  сказал отец.

Взял палочку да принялся её строгать потихонечку, полегонечку, осторожно.

Понял Митя, как нужно ножик терпению учить, и тоже стал строгать потихонечку, полегонечку, осторожно.

Долго торопливый ножик не хотел слушаться. Торопился: то вкривь, то вкось норовил вильнуть, да не вышло. Заставил его Митя терпеливым быть.

Хорошо стал строгать ножик. Ровно. Красиво. Послушно.

Первая рыбка

Юра жил в большой и дружной семье. Все в этой семье работали. Только один Юра не работал. Ему всего пять лет было.

 

Один раз поехала Юрина семья рыбу ловить и уху варить. Много рыбы поймали и всю бабушке отдали. Юра тоже одну рыбку поймал. Ерша. И тоже бабушке отдал. Для ухи.

Сварила бабушка уху. Вся семья на берегу вокруг котелка уселась и давай уху нахваливать:

— От того наша уха вкусна, что Юра большущего ерша поймал. Потому наша уха жирна да навариста, что ершище жирнее сома.

А Юра хоть и маленький был, а понимал, что взрослые шутят. Велик ли навар от крохотного ершишки? Но он всё равно радовался. Радовался потому, что в большой семейной ухе была и его маленькая рыбка.

Пичугин мост

По пути в школу ребята любили разговаривать о подвигах.

— Хорошо бы, — говорит один, — на пожаре ребёнка спасти!

— Даже самую большую щуку поймать — и то хорошо, — мечтает второй. — Сразу про тебя узнают.

— Лучше всего первым на Луну полететь, — говорит третий. — Тогда уж во всех странах будут знать.

А Сёма Пичугин ни о чём таком не думал. Он рос мальчиком тихим и молчаливым.

Как и все ребята, Сёма любил ходить в школу короткой дорогой через речку Быстрянку. Эта маленькая речка текла в крутых бережках, и перескакивать через неё было очень трудно.

В прошлом году один школьник не доскочил до того берега и сорвался. В больнице даже лежал. А этой зимой две девочки переходили речку по первому льду и оступились. Повымокли. И тоже крику всякого было много.

Ребятам запретили ходить короткой дорогой. А как длинной пойдёшь, когда короткая есть!

Вот и задумал Сёма Пичугин старую ветлу с этого берега на тот уронить. Топор у него был хороший. Дедушкой точеный. И стал он рубить им ветлу.

Нелёгким оказалось это дело. Уж очень была толста ветла. Вдвоём не обхватишь. Только на второй день рухнуло дерево. Рухнуло и легло через речку.

Теперь нужно было обрубить у ветлы ветви. Они путались под ногами и мешали ходить. Но когда обрубил их Сёма, ходить стало ещё труднее. Держаться не за что. Того гляди, упадёшь. Особенно если снег.

Решил Сёма приладить перильца из жердей.

Дед помог.

Хороший мостишко получился. Теперь не только ребята, но и все другие жители стали ходить из села в село короткой дорогой. Чуть кто в обход пойдёт, ему обязательно скажут:

— Да куда ты идёшь за семь вёрст киселя хлебать! Иди прямиком через Пичугин мост.

Так и стали его называть Сёминой фамилией — Пичугин мост. Когда же ветла прогнила и ходить по ней стало опасно, колхоз настоящий мосток перекинул. Из хороших брёвен. А название мосту осталось прежнее — Пичугин.

Вскоре и этот мост заменили. Стали спрямлять шоссейную дорогу. Прошла дорога через речку Быстрянку по той самой короткой тропинке, по которой ребята бегали в школу.

Большой мост возвели. С чугунными перилами. Такому можно было дать громкое название. Бетонный, скажем… Или какое-нибудь ещё. А его все по-старому называют — Пичугин мост. И никому даже в голову не приходит, что этот мост можно назвать как-то по-другому.

Вот оно как в жизни случается.

Как Миша хотел маму перехитрить

Пришла Мишина мама после работы домой и руками всплеснула:

— Как же это ты, Мишенька, сумел у велосипеда колесо отломать?

— Оно, мама, само отломалось.

— А почему у тебя, Мишенька, рубашка разорвана?

— Она, мамочка, сама разорвалась.

— А куда твой второй башмак делся? Где ты его потерял?

— Он, мама, сам куда-то потерялся.

Тогда Мишина мама сказала:

— Какие они все нехорошие! Их, негодников, нужно проучить!

— А как? — спросил Миша.

— Очень просто, — ответила мама. — Если они научились сами ломаться, сами разрываться и сами теряться, пусть научатся сами чиниться, сами зашиваться, сами находиться. А мы с тобой, Миша, дома посидим и подождем, когда они это все сделают.

Сел Миша у сломанного велосипеда, в разорванной рубашке, без башмака, и крепко задумался. Видимо, было над чем задуматься этому мальчику.

Кто?

Заспорили как-то три девочки, кто из них лучшей первоклассницей будет.

— Я буду лучшей первоклассницей, — говорит Люся, — потому что мне мама уже школьную сумку купила.

— Нет, я буду лучшей первоклассницей, — сказала Катя. — Мне мама форменное платье с белым фартучком сшила.

— Нет, я… Нет, я, — спорит с подругами Леночка. — У меня не только школьная сумка и пенал, не только форменное платье с белым фартуком есть, мне еще две белые ленточки в косички подарили.

Спорили так девочки, спорили — охрипли. К подружке побежали. К Маше. Пусть она скажет, кто из них самой лучшей первоклассницей будет.

Пришли к Маше, а Маша за букварем сидит.

— Не знаю я, девочки, кто самой лучшей первоклассницей будет, — ответила Маша. — Некогда мне. Я сегодня должна еще три буквы выучить.

— А зачем? — спрашивают девочки.

— А затем, чтобы самой плохой, самой последней первоклассницей не оказаться, — сказала Маша и принялась снова читать букварь.

Притихли Люся, Катя и Леночка. Не стали больше спорить, кто лучшей первоклассницей будет. И так ясно.

Ах!

Ничего Надя делать не умела. Бабушка Надю одевала, обувала, умывала, причесывала.

Мама Надю из чашечки поила, с ложечки кормила, спать укладывала, убаюкивала.

Прослышала Надя про детский сад. Весело там подружки играют. Танцуют. Поют. Сказки слушают. Хорошо детям в детском саду. И Наденьке было бы там хорошо, да только не взяли ее туда. Не приняли!

Ах!

Заплакала Надя. Заплакала мама. Заплакала бабушка.

— Почему вы Наденьку в детский сад не приняли?

А в детском саду говорят:

— Да как мы ее примем, когда она ничего не умеет делать.

Ах!

Спохватилась бабушка, спохватилась мама. И Надя спохватилась. Стала Надя сама одеваться, сама обуваться, умываться, есть, пить, причесываться, спать укладываться.

Как узнали об этом в детском саду — сами за Надей пришли. Пришли и увели ее в детский сад, одетую, обутую, умытую, причесанную.

Ах!

"На улице" Кнут Гамсун

«На улице» Кнут Гамсун

Удовлетворить свое честолюбие иногда для людей важнее, чем жизнь другого человека.

«На улице»

 

Я ходил взад и вперед по моей комнате и думал только о происшествии с маленьким газетчиком. Собственно говоря, мне-то какое дело до него? Я совсем уж не так дурно обошелся с ним, и он был, в общем, совершенно доволен. А все же я потерял добрых два часа в поисках за ним, чтобы все уладить.

Вышло это все таким образом: я поднимался по Карл-Иоганнгатен. Было темно и холодно, но в особенности темно; по всей вероятности, было около семи часов. Я шел и глядел по сторонам вдоль улицы.

И вот, вижу, стоит мальчишка-газетчик на углу, возле кондитерской Гюнтера, и выкрикивает газету «Викинг». Он все повторяет одни и те же слова:

— Купите газету «Викинг»!

Я сначала не обратил на это ни малейшего внимания и, только пройдя несколько шагов, почему-то вспомнил эти слова. Я обернулся и стал искать маленького газетчика глазами, думая в то же время: я бы мог дать ему десять ёр, право же я не обеднею от этого. И я действительно стал рыться в кармане, отыскивая монетку. Я подчеркиваю, что мое первоначальное намерение было действительно дать мальчишке десять ёр. Но в то время, кас моя рука рылась в кармане, ко мне вернулась моя обычная житейская мудрость, и я сказал сам себе: — человеку не поможешь тем, что подаришь ему десять ёр, да даже и десять крон не помогут как следует. Это только порча, деморализация и т. д. и т. д.

Я дошел до университета и повернул обратно по той же дороге. Перед окнами книжного магазина Камерменера я остановился и стал разглядывать книги. И вдруг, в то время, как я стоял спиной к улице, я опять услыхал голос мальчишки-газетчика. Он стоял совсем близко позади меня и спорил с двумя пьявыми матросами о номере «Викинга», который те разорвали и не хотели платить за разорванный номер. И мальчик-газетчик заплакал.

Тогда я подошел к ним и подробно расспросил о происшедшем. Выслушав обе стороны, я решительно заявил матросам, что они обязаны заплатить. Но это не помогло,- они преспокойно высмеяли меня, говоря:

— Так вот мы и послушаемся!

Это меня довольно-таки основательно рассердило, и я от злости крепко стиснул зубы.

Мне когда-то подарили булавку для галстука, которая могла сойти за что угодно. Она была так велика, что ее можно было почти принять за полицейский или какой-нибудь тайный значок, и я постоянно носил эту булавку на левой стороне жилета, под сюртуком. И в то время, как эти пьяные матросы продолжали издеваться над нами и не хотели платить за разорванный номер, мне вдруг пришла в голову весьма смелая штука. Я повернулся к этим негодяям, распахнул сюртук и молча указал на мою странную булавку. Мы продолжали некоторое время молча смотреть друг на друга, затем я сказал холодно и решительно:

— Ну, что, хотите вы теперь заплатить или предпочитаете последовать за мной?

Это помогло. Они заплатили за номер «Викинга», и мы все четверо, так спорившие об этом клочке бумаги, отправились каждый своей дорогой: маленький газетчик вытер глаза и пошел вверх по улице, я же спустился по Карл-Иоганнгатен, а матросы отправились, пошатываясь, по направлению к Тиволи.

Возле почты я повернул и пошел обратно по той же улице. Мои мысли все еще были заняты маленьким газетчиком. Я размышлял: вот ты помог мальчугану получить следуемые ему деньги. Весьма естественно, что он очень благодарен тебе и уж наверно не станет беспокоить тебя навязыванием своей газеты, когда ты опять пройдешь мимо него. Он, наверно, обладает известным тактом, быть может, он даже получил хорошее воспитание. Продолжая подниматься по улице, я заметил его около Гранд-отеля. Он стоял под самым фонарем, так что я видел его совершенно ясно. И я еще раз сказал себе приближаясь к нему, что он наверно будет преспокойно молчать, когда я пройду мимо него. Я прошел как можно ближе к фонарю, чтоб дать ему возможность узнать меня. Но я ошибся в расчете. Он не сделал никакого различия между мною и первым встречным, он протянул мне газету и сказал:

— Купите, пожалуйста, «Викинг».

Я прошел мимо него молча и с обиженным видом. Я горько разочаровался в нем. Это, должно быть, был просто мальчишка из Вика (Часть Христиании, пользующаеся самой дурной славой.), настоящий уличный мальчишка, и наверно он уже курил и терял каждый раз свою книжечку «добронравного поведения», когда в ней выставлялись дурные отметки. Коротко и ясно: я имел дело с настоящим плутишкой. Я был порядочно-таки зол на него в то время, как продолжал итти дальше, и думал про себя, что поступил с ним по заслугам, не дав ему десяти ёр.

Не доставало только, чтобы он еще и в третий раз обратился ко мне с предложением купить газету. Но он был в состоянии это сделать, так как, повидимому, я имел дело с дерзким уличным мальчишкой. Да, положительно только этого недоставало!

У университета я опять повернул назад и стал высчитывать, где именно я мог бы еще раз встретиться с маленьким газетчиком. Я хотел так устроить, чтобы встретиться с ним в каком-нибудь сильно освещенном месте улицы и дать ему таким образом еще раз возможность меня признать. Я долго размышлял надь этим и — должен, к стыду моему, сознаться в этом — стал страшно нервничать и все усиливал свое нервное раздражение самыми нелепыми предположениями: а что,- думал я,- если мальчишка ушел домой? Тогда я напрасно ломаю себе голову над всеми этими расчетами. Бог ведает, не пошел ли он уже домой; быть может, он даже спустился следом за мной по улице, вместо того, чтобы теперь итти мне навстречу.

И трудно себе представить, что я, старый уже человек, принялся быстро шагать, торопиться, чуть ли не бежать,- и все это только для того, чтобы дать бедному мальчишке-газетчику возможность еще раз предложить мне «Викинг» в том случае, если у него хватит на это дерзости.

Но, не доходя до магазина Бломквиста, я вдруг наткнулся на него; он спокойно мерз у железной решетки под окном; плечи у него были высоко приподняты, руки засунуты в карманы панталон. Изредка при виде прохожих он выкрикивал своего «Викинга».

Он уже не вытаскивал рук из карманов и не протягивал номеров газеты.

И вот я стал приближаться. Я прохожу возможию ближе к нему: нас разделяет расстояние не больше двух локтей, и он видит меня совершенно отчетливо при свете фонаря «Диорамы».

И тотчас же он вытягивается, пристально смотрит на меня, поднимает кверху всю пачку газет и говорит, точно между нами ничего не произошло:

— Купите, пожалуйста, «Викинга».

Я остановился. Я с таким напряжением ожидал результатов этого опыта, что у меня сильно забилось сердце, когда он произнес эти слова.

И тут я дал себя увлечь чувству и совершил весьма глупую штуку. Мальчик самым хладнокровным образом оставил меня в дураках тем, что осмелился в третий раз предложить мне «Викинга». Я был ошеломлен и озлоблен и стал ему выговаривать в самых жестких выражениях, какие я только мог придумать, как смеет он не оставлять людей в покое. Он ничего не ответил, а только продолжал пристально смотреть на меня, и это показалось мне верхом нахальства. И вот тут-то пришла мне в голову та нелепая штука, о которой я упомянул выше. Я вынул из кошелька 50 ёр, поднес их к самому носу мальчишки и затем медленно уронил монету в отверстие между железными прутьями решетки, у которой он стоял. Сделав это, я вынул вторую монету в 50 ёр, опять поднес ее к носу мальчишки и отправил ее тем же путем вслед за первой.

— Вот, пожалуйста,- сказал я, злорадствуя,- доставай их оттуда, маленький чертенок, а меня прошу оставить в покое.

Решетка была вся обледенелая, и я испытал некоторого рода удовлетворение, видя, как назойливый мальчишка царапал ногтями лед и делал самые мучительные усилия, чтобы добраться до денег. Его пальцы то и дело прилипали к холодному железу. Я заметил, что на кисти правой руки у него образовалась ранка, но он про должал с теми же усилиями и напряжением добираться до монет. Он засучил рукав на правой руке и просунул ее между железными прутьями решетки. Какая это была, однако, худенькая, несчастная ручонка! Наконец, ему удалось схватить одну монету.

— Ну, вот, достал-таки одну,- говорит он радостным тоном. И, вытаскивая руку, он обдирает ее о стену дома. Он смотрит на меня, действительно ли я позволю ему взять эти деньги. Столько денег! И так как я не говорю ни слова, то он прячет деньги и принимается доставать вторую монету. Опять просовывает он руку между прутьев и старается как можно больше вытянуть пальцы, чтобы захватить этот маленький клад. Он делает самые невероятные усилия, весь вытягивается вдоль решетки, даже высовывает язык, точно это может ему помочь.

— Будь у меня только щепочка, тогда я бы мог ее подвинуть!

И, говоря это, он поднимает голову и смотрит на меня.

Неужели же он в самом деле ждет помощи от меня? Не воображает ли этот маленький проныра, что я достану ему откуда-нибудь щепку?

— Вот я тебе принесу щепку,- говорю я,- но знай, совсем не с тем, чтобы помочь тебе! Я принесу тебе коротенькую щепку, с которой ты ничего не поделаешь! Подожди-ка, я сейчас принесу ее!

— Нет, тогда не стоит,- отвечает он, не задумываясь.

Он вытаскивает из кармана заржавленный перочинный нож и начинает им помогать себе. Он держит его между двумя пальцами и медленно, осторожно пододвигает его кончиком монету все ближе и ближе.

Пожалуй, он в состоянии вытащить таким способом и вторую монету. Да, наверно, маленький плут не успокоится до тех пор, пока не вытащит ее.

Я с крайним неудовольствием наблюдал за тем, как ему действительно удалось приблизить монету к отверстию, и слышал, как он сказал:

— Ну, теперь уж недолго!

Я оглянулся. Целая толпа людей стояла вокруг нас и следила за мной и за мальчишкой. Я быстро повернулся на каблуках и пошел своей дорогой.

Но час спустя я опять шел вверх по Карл-Иоганнгатен, ища того же мальчишку-газетчика. Я держал в руке монету в две кроны и довольно долго искал его. Я хотел помириться с ним или, вернее, войти с ним в сделку и дать ему несколько ёр на рукавицы. Да он, чего доброго, может купить на эти деньги табаку или, если он из таких мальчишек,- то и пропить их. Нет, право, грешно давать ему деньги!

И с этой мыслью я отправился домой.

Но сегодня а почему-то все думаю о маленьком газетчике. Я вспоминаю его худенькую несчастную ручку и несколько капель крови на ней. И я вижу перед собой всю фигурку маленького плутишки, как он лежит на животе вдоль железной решетки, с высунутым языком и вытянутыми пальцами, стараясь достать серебряную монету.

Все, что нужно знать, чтобы стать успешным писателем - за 10 минут

Все, что нужно знать, чтобы стать успешным писателем — за 10 минут

Стивен Кинг по истине успешный современный писатель к советам которого лучше прислушаться, пока не окунулись в пучину графоманства.

Все, что нужно знать, чтобы стать успешным писателем —

за десять минут

Стивен Кинг

І. Первое предисловие

ЭТО ПРАВДА. Я знаю, все это звучит как объявление какой-нибудь низкопробной школы писательского мастерства, но я действительно собираюсь рассказать вам все, что нужно для успешной, в том числе и в финансовом плане, карьеры писателя беллетристики, и я действительно собираюсь уложиться в десять минут, что, по моему мнению, должно вполне хватить для понимания азов. На самом деле, прочтение этого очерка займет у вас около двадцати минут, но это только потому, что я должен рассказать вам Историю, а потом уже перейти ко Второму предисловию. Однако эта История, я считаю, стоит потраченных на неё дополнительных десяти минут.

 

ІІ. История, или, как Стивен Кинг Научился Писать

Когда я учился во втором классе старшей школы, я совершил один безрассудный поступок, который стал для меня ушатом холодной воды, как это частенько бывает со всеми безрассудными поступками. Я создал и распространил небольшую сатирическую газету под названием «Деревенская Отрыжка». Эта газетенка состояла из небольших язвительных эпизодов из жизни преподавателей Лисбонской (штат Мэн) старшей школы, где я учился. И это были отнюдь не нежные памфлетики; юмор в них колебался от непристойного до абсолютно жестокого. В конце концов, копия этой маленькой газетенки попала в руки одного из преподавателей, и так как я был достаточно глуп, чтобы поставить под ними свою подпись (по причинам, как утверждают некоторые мои критики, от которых я так до конца и не излечился), меня пригласили в кабинет директора. Изысканный сатирик превратился к тому времени в того, кем он действительно был — четырнадцатилетнего ребенка, у которого тряслись поджилки и задающегося вопросом: а как же он расскажет матери о своем отчислении, которое в те смутные дни 1964 года мы называли «трехдневным отпуском». Но меня не отчислили. Я был вынужден принести ряд извинений — это была необходимая мера, но во рту все равно остался привкус собачьего дерьма — и неделю оставаться после уроков. После чего школьный воспитатель пригласил меня к себе и рассказал о том, как можно направить мой талант в более конструктивное русло. Он предложил мене работу — конечно же, с одобрения редактора — написание спортивных новостей в Лисбонской «Уикли энтерпрайз», двенадцатистраничном еженедельнике, с которым близко знакомы все местные жители. Этим редактором был человек, который и научил меня всему, что я знаю о писательском ремесле всего за десять минут. Его звали Джон Гульд — не известный юморист из Новой Англии и не романист, который написал «Горит зеленый лист», но, кажется, родственник их обоих. Он сказал, что ему нужен спортивный репортер, и мы могли бы «испытать друг друга» если я этого хочу. Я сказал ему, что больше понимаю в высшей математике, чем в спорте. Гульд кивнул и ответил: «Ты все поймешь, если захочешь». Я сказал, что, по крайней мере, попытаюсь понять. Гульд дал мне огромный рулон желтой бумаги и пообещал зарплату по полцента за слово. Первые две заметки, которые я представил, касались баскетбольного матча, в котором игрок Лисбонской школы побил школьный рекорд по заброшенным мячам. Первая была простым отчетом о матче. Вторая — отдельными заметками на полях. Я принес их Гульду на следующий день после игры, так что он их получил в пятницу, прямо перед выходом газеты. Он прочел отчет, сделал две правки и насадил его на скоросшиватель. Потом начал править вторую заметку большой черной ручкой и научил меня всему, что я должен знать о моем ремесле. Мне жаль, что у меня не сохранилась та заметка — она заслуживает, чтобы вставить ее в рамку со всеми редакторскими правками, — но я отлично помню, как она выглядела. Вот она:

(оригинальная версия Стивена Кинга, до правки)

Вчера вечером в спортзале всеми любимой Лисбонской старшей школы, как участники соревнований, так и болельщики были поражены спортивным представлением, не имеющим прецедентов в истории школы. Боб Рэнсом, известный как «пуля» Боб, из-за своего роста и точности, набрал тридцать семь очков (да-да, вы не ослышались!) К тому же, он это сделал с быстротой, грацией и некоторой даже вежливостью, заработав только два фола в егорыцарском стремлении к рекорду, который был недостижим для кудесников из Лисбона со времен Корейской войны

(после правки)

Вчера вечером в спортзале Лисбонской старшей школы, как участники соревнований, так и болельщики были поражены спортивным представлением, не имеющим прецедентов в истории школы. Боб Рэнсом набрал тридцать семь очков (да-да, вы не ослышались!) Он это сделал с быстротой, грацией и некоторой даже вежливостью, заработав только два фола в стремлении к рекорду, который был недостижим для игроков Лисбона с 1953 года…

Когда Гульд закончил черкать заметку, как описано выше, он посмотрел на меня и что-то увидел на моем лице. Думаю, он принял это за ужас. Но это был не ужас, это было откровение.

«Понимаешь, я только убрал неудачные куски, — сказал Гульд. — А так вообще неплохо».

«Я знаю, — ответил я на оба предложения. В том смысле, что я знаю: Действительно неплохо — по крайней мере, пригодно, — и действительно он убрал только неудачные куски. — Я больше этого не сделаю».

«Если так, то тебе никогда не придется зарабатывать на жизнь. А вот это ты можешь делать».

Затем он откинул голову и рассмеялся. И он был прав: я действительно могу и буду это делать до конца своей жизни. И не собираюсь зарабатывать на жизнь чем-либо другим.

 

III. Второе предисловие

Все что будет сказано ниже, уже когда-то было сказано. Если вы настолько заинтересованы в писательском ремесле, что купили этот журнал, Вы поймете, что слышали или читали обо всем этом (или почти обо всем) и раньше. Тысячи курсов писательского мастерства проводятся в США каждый год; организуются семинары; читаются лекции, заканчивающиеся ответами на вопросы, затем выпивается столько джина с тоником, насколько позволяет бюджет мероприятия, и все сводится к тому, что будет написано ниже. Я собираюсь рассказать вам обо всем этом только потому, что большинство людей всегда склонны слушать — и слушать внимательно — только того, кто зарабатывает много денег, делая то, о чем он говорит. Это печально, но факт. И я рассказал вам Историю не для того, чтобы создать вокруг себя шум, подобно персонажам из романов Горацио Элджера, а для того, чтобы заострить внимание: я внимательно смотрел, я внимательно слушал, и я все понял. До того дня в маленьком кабинете Джона Гульда, я уже давно писал наброски рассказов, черновые варианты которых содержали около 2500 слов. После правок, чистовые варианты склонны были превращаться в 3300 словные. После того дня, мои 2500 словные черновики превратились в 2200 словные чистовики. И через два года я продал свой первый рассказ. Так вот, все советы перед вами, стоят, как облупленные. Прочтение займет минут десять, и вы можете сразу же применить их в действии… если, конечно же, смотрели и слушали внимательно.

 

IV. Все, что вам нужно знать, чтобы стать успешным писателем

1. Будь талантливым

Это, конечно, убийственное предложение. Что такое талант? Я уже слышу, как кто-то кричит: вот мы здесь, и готовы вступить в дискуссию на предмет «в чем смысл жизни?» с весомыми аргументами его надобности. На мой взгляд, для начинающего писателя, талант определяется конечным успехом — публикацией и деньгами. Если вы написали то, за что вам прислали чек, если вы попытались обналичить чек, и его приняли, и если потом этими деньгами вы оплатили счет за электричество, то я считаю вас талантливым. Вот сейчас некоторые из вас поднимут настоящий вой. Кое-кто из вас назовет меня повернутым на деньгах психопатом. А некоторые дадут и более обидные прозвища. Ты считаешь талантливым Гарольда Роббинса? Или одного из этих так называемых величайших представителей Кафедры Английского Языка в Америке. Вирджинию Эндрюс? Теодора Драйзера? Или может быть себя, ты, страдающий дислексией болван? Вздор. Большей чуши мы не слыхивали. Но мы не обсуждаем здесь тему: что хорошо и что плохо. Мне интересней рассказать вам, как сделать, чтобы вашу историю опубликовали, чем вступать в полемику о том, кто хороший, а кто плохой. Как правило, критические суждения всегда отходят на второй план, почти всегда. У меня на этот счет есть собственное мнение, но практически всегда я держу его при себе. Люди, которые постоянно публикуются и получают деньги за то, что они пишут, могут быть и святыми, и шлюхами, но они явно достигли в этой жизни намного больше тех, кто их критикует. Следовательно, они коммуникабельней. Следовательно, они талантливей. Большая часть успешных писателей, будучи талантливыми, талантливы и по части маркетинга, а вот плохой писатель — это тот, кому никто не хочет платить. Если у вас нет таланта, вы ничего не добьетесь. И если у вас не получается, вы должен знать, когда остановиться. Когда? Я не знаю. Для каждого писателя предел разный. Не после шести отказов, конечно же, да и не после шестидесяти. После шестисот? Может быть. После шести тысяч? Друзья мои, после шести тысяч пинков, я думаю, время переквалифицироваться в маляра или компьютерного программиста. Более того, почти каждый начинающий писатель знает, когда он выходит на верный путь — вместе с отказами вы начинаете получать небольшие заметки на полях, или личные письма. А может быть, следует и поднимающий дух телефонный звонок. Вы одиноки, поникли, а тут звучат этот голос… вы должны воспрять духом, даже если эти слова и не гарантировали вам никакой поддержки. Я думаю, что вы должны сделать это ради себя, чтобы как можно дольше жить собственными надеждами. Если ваши глаза открыты, вы будете знать, в какую сторону идти… или когда повернуть назад.

2. Будь аккуратным

Разборчивый шрифт. Двойные междустрочные интервалы. Пользуйтесь приятной на ощупь белой бумагой, никогда не используйте материал типа кальки. Если вы собираетесь направить вашу рукопись в различные издания, заранее сделайте несколько копий.

3. Будь самокритичным

Если вы еще ни разу не перепечатывали свою рукопись, вы крайне ленивы. Только Бог делает все правильно с первого раза. Не будьте неряхами.

4. Убери все лишние слова

Вы хотите забраться на трибуну и проповедовать? Отлично. Идите и делайте это в вашем местном парке. Хотите писать за деньги? Добирайтесь до сути. И если, убрав всю лишнюю фигню, вы обнаружите, что не можете найти эту самую суть, разорвите то, что вы написали и начните все заново… или попробуйте заняться чем-то другим.

5. Никогда не смотри в справочники, делая первый черновик

Вы хотите написать рассказ? Отлично. Уберите подальше ваш орфографический словарь, вашу энциклопедию, ваш Мировой Альманах, и ваш справочник. А еще лучше, выкиньте свой справочник в мусорное ведро. Единственное, что хуже, чем справочники, так это маленькие книжки в мягких обложках, которые студенты колледжа, которые слишком ленивы, чтобы заранее прочитать назначенную литературу, покупают во время экзамена. Любое слово, за которым вы охотитесь в справочнике — это неправильное слово. И нет никаких исключений к этому правилу. Вы думаете, что можете допустить ошибку? Хорошо, вот вам выбор: либо искать в справочнике, тем самым убедившись во всем в течении некоторого времени — и ломать полет вашей мысли и писательский транс в придачу — или просто исправить эту неточность позже. Почему нет? Вы думаете, что это от вас куда-то денется? И если вы хотите написать про крупнейший город в Бразилии, но его название выпало из в вашей головы, почему не написать Майами или Кливленд? Вы можете исправить это… но позже. Когда вы садитесь писать, пишите. Не отвлекайтесь ни на что другое, кроме как сходить в туалет, и то, если это абсолютно нельзя отложить.

6. Изучай рынок

Только очень неумный человек направит рассказ о нападении гигантских летучих мышей-вампиров в старшую школу Макколла. Только идиот направит трогательную историю о матери и дочери, которые выясняют свои отношения накануне Рождества в Плейбой… но люди постоянно это делают. Я не преувеличиваю; я видел множество подобных историй в корзинах для мусора современных журналов. Если вы написали хорошую историю, зачем отсылать её неведомо куда? Хотели бы вы отправить своего ребенка в пургу одетого только в шорты и майку? Если вы любите научную фантастику, читайте журналы. Если вы хотите писать рассказы-исповеди, читайте журналы. И так далее. Вы, конечно же, можете пролететь со своей первой историей; но если вы начнете читать различные журналы прямо сейчас, то через некоторое время вы попадете в общий ритм, разберетесь с редакторскими симпатиями и антипатиями, определите журнал с необходимым уклоном. Иногда чтение журналов также может повлиять и на следующую историю, и поспособствовать её продажам.

7. Пиши для развлечения

Означает ли это, что вы не можете писать «серьезную фантастику»? Ни в коей мере. Когда-то зловредные критики вложили в головы американской читающей и пишущей братии идею, что занимательное чтиво и серьезные идеи не пересекаются. Это бы очень удивило Чарльза Диккенса, не говоря уже о Джейн Остин, Джоне Стейнбеке, Уильяме Фолкнере, Бернарде Маламуде, и сотне других. Ваши «серьезные» идеи всегда должны служить вашей истории, а не наоборот. Повторяю: если вы хотите проповедовать, найдите трибуну.

8. Постоянно спрашивай себя: «А мне бы это было интересно?»

Ответ не всегда должен быть «да». Но если по-большей степени ответ: «нет», время начать новый проект или выбрать другую профессию.

9. Правильно реагируй на критику

Покажите фрагмент вашей истории определенному количеству людей — скажем, десяти. Внимательно слушайте, что вам говорят. Улыбайтесь и кивайте. Затем очень внимательно проанализируйте то, что было сказано. Если критики твердят вам одно и то же про какую-то серьезную грань вашей истории — сюжетный поворот, который не впечатляет, персонаж, который выглядит притянутым за уши, отклонения в сюжетной линии, или еще что-то подобное — стоит это изменить. На это не нужно обращать внимание, если вам действительно нравится этот сюжетный поворот или персонаж; но если большинство людей говорят вам, что что-то не так с этим фрагментом, то стоит задуматься. Если семь или восемь из них указывают на одно и то же, я предлагаю изменить фрагмент. Но если все — или практически все — критикует что-то другое, можно спокойно игнорировать то, что они говорят.

10. Соблюдай установленные правила обратной пересылки

Не забудьте вложить конверт с обратным адресом, и все такое.

11. Агент? Забудь. Не сейчас

Агенты получают 10 % от суммы, заработанной их клиентами. 10 % от ничего — это ничего. Агентам также приходится платить по счетам. Начинающие писатели вряд ли смогут поспособствовать улучшению их благосостояния. Держите ваши истории при себе. Если вы написали роман, самостоятельно направляйте письма в издательства, одно за другим, с приложением некоторых глав и/или полной рукописи. И помните первое правило Стивена Кинга в отношениях со сценаристами и литературными агентами, выведенное на горьком личном опыте: ты не нужен, пока не зарабатываешь достаточно для того, чтобы украсть… а если ты начинаешь зарабатывать достаточно много, агент тут же появится.

 

12. Если считаешь, что это хрень, сразу уничтожь

Если это вышло в люди, убийство из милосердия противозаконно. Когда дело касается беллетристики, это закон.

Это все, что вам нужно знать. И если вы слушали внимательно, то можете писать все что душе угодно. С верой и пожеланиями приятного дня, в чем и подписываюсь. Мои десять минут истекли.

рассказ Чему может научить собака

«Чему может научить собака» Джой Нордквист

Я очень люблю собак, в моей жизни их было несколько. Первым у меня был далматин Троян. Когда он появился в нашей семье мне было около 5 лет. У этого пса был резвый нрав и шальная голова, к сожалению он рано погиб под машиной.

Каждое лето я проводила у бабушки, в доме у которой жил Джой — слюнявый боксер тигрового окраса. Он обожал сладкое и всех людей из нашей семьи, бывало душил куриц, но в целом был очень добродушным. В один летний день он убежал с участка, наелся какой-то гадости и издох.

Третий мой пес — Ильф. Это породистый такс кроличьей породы коричнево-медового цвета с черной стрелой  по хребту до хвоста. Этот пес живет со мной и по сей день, хотя на его долю выпало не мало грусти. То расставание на год со мной, то переезд от моих родителей, а год назад операция по удалению грыжи, после чего он может только ползать.

Чему же может научить собака, я думаю, жить и не отчаиваться!

Чему может научить собака

1. Никогда не упускать возможности отправиться на поиски приключений.

2. Позволять себе испытывать чистый экстаз от ощущения свежего воздуха и ветра в лицо.

3. Когда любимые люди приходят домой, всегда бежать встречать их.

4. Всегда быть послушным, если это в твоих интересах.

5. Давать другим знать, когда они вторгаются на твою территорию.

6. Дремать днем и всегда потягиваться перед тем, как подняться.

7. Бегать, шумно возиться и играть ежедневно.

8. Поглощать еду со смаком и энтузиазмом.

9. Быть верным.

10. Никогда не притворяться тем, кем не являешься.

11. Если желаемое где-то зарыто, докапываться до него, пока не найдешь.

12. Когда у кого-то выдался плохой день, помалкивать, сидеть рядышком и мягко тереться носом.

13. Наслаждаться простыми радостями долгой прогулки.

14. Сиять от внимания и не отшатываться от прикосновений.

15. Не кусаться, когда достаточно просто рыкнуть.

16. В жаркие дни пить много воды и лежать в тенечке под раскидистым деревом.

17. Когда душу переполняет счастье, двигаться пританцовывая и радостно вилять всем телом.

18. Как бы часто тебя ни критиковали, не поддаваться чувству вины и не кукситься. Сразу бежать обратно к критику и стараться подружиться.

Из книги «Куриный бульон для души: 101 история о животных»

 

Рассказы для чтения в 1-2 классе ч.1

Помню в детстве мама учила меня читать. У нас была такая специальная книга, в которой было очень много рассказов о детях, о животных, обо всем на свете. Мы каждый день читали хотя бы один рассказик! Мне тогда так нравилось водить пальцем по строчкам и слушать свой голос. Буквы казались круглыми и большими. Решила опубликовать на сайте для вас и для своей дочки эти рассказики, что бы мы вместе учились читать, даже без бумажных книг.

Короткие интересные рассказы. Обучение детей чтению. 1-2 классы

О. В. Узорова, Е. А. Нефёдов

Текст 201 Лосиха и лосёнок

– Посмотри, мама, какие у меня ноги длинные!

– Длинные, сынок.

– Посмотри, мама, какие у меня уши высокие!

– Высокие, сынок.

– А отчего это, мама, у меня такие ушки и ножки?

– А от того, сынок, что ты у меня ещё совсем маленький.

По Н. Сладкову

Текст 202 Разведчица

– Мамочка, если бы твоя любимая чашка разбилась, ты бы очень расстроилась?

– Наверное, расстроилась. А почему ты спрашиваешь?

– А меня Вовка на разведку прислал.

А. Барто

Текст 203

Дайна увидела клумбу.

– Какие красивые цветы! – закричала она.

– Только не надо их рвать, – сказал ей папа.

– Ну вот, зачем ты мне это говоришь? – обиделась Дайна. – Я сама это знаю!

Эдуардас Межелайтис

Текст 204 Разиня и растяпа

– Ох, ну и жара, никогда такой не было! – сказал Разиня летом и затопил печку. В гости пришёл Растяпа и удивился:

– Жара на улице, да ещё печку натопили!

– Вот и хорошо! – говорит Разиня. – Мне тут жарко, пойду к печке, а там ещё жарче. Я опять на лавочку – хорошо, прохладно! Попробуйте!

Подивился Растяпа уму своего друга. И вот зимой озяб Растяпа в холодном доме. Выскочил на улицу. Там ещё холоднее. Сидит дома, греется. Потом опять на улицу. Потом в дом. Так и скакал, пока не простудился. Еле-еле вылечился.

Т. Александрова

Текст 205 Квакушка

Жила-была квакушка, зелёная макушка, белое брюшко, выпученные глазки – совсем как в сказке.

Рот у красавицы большой. Как говорится, до ушей, хоть завязочки пришей. И ест так много, что даже времени для этого не хватает. Только позавтракала. Смотришь, а уже обедать пора. Не успела облизнуться – ужинать надо! Попрыгать бедняжке некогда. Вот так и ест комаров без перерыва.

А теперь подумай. Лягушки – полезные или вредные? И будешь ли ты их после этого обижать!?

С. Кузьмина

Текст 206

Дайна уговаривает котёнка:

– Котик-белохвостик, пойдём с нами в гости.

Котёнок в ответ мурлычет.

– Папа, котёнок согласен, – я с ним договорилась!

Эдуардас Межелайтис

Текст 207 Красно-синий карандаш

У Димы в одной руке большой альбом, в другой – толстый карандаш. Карандаш отточен с обоих концов. Один конец – синий, другой – красный.

– Встаньте прямо, – говорит Дима малышам Вове и Саше. – Улыбнитесь!

Саша и Вова испугались. Вот-вот заплачут. А Дима кричит:

– Смотрите веселей!

– Не бойтесь, – успокаивает малышей Оля. – Дима хочет вас нарисовать. Это ничуть не страшно. Хотите, я тоже встану? Пусть он и меня нарисует.

И правда, получилось не страшно. Только очень смешно. Синий Вова, красный Саша. А посередине Оля, полосатая, вроде зебры.

А. Гарф

Текст 208 Старая кукла

Аня и Катя приехали на дачу. Они первым делом бросились разбирать старые игрушки, про которые давно забыли. И нашли куклу. Кукла была старая, несчастная, некрасивая, разбитая.

– Ну её, эта кукла дрянская! – сказала Аня и стала её засовывать ото всех подальше.

– Почему дрянская? – спросила Катя. – Я ей приклею волосы – раз. Привяжу бант – два. И надену новое платье.

– Ну-ка, дай её мне, – сказала Аня.

И стала с куклой играть.

Н. Булгаков

Текст 209

Я натирал свои лыжи.

– Папа, а у меня лыжи из чего?

– Из пластика.

– А у тебя какие были?

– У меня были из дерева. А знаешь, из чего были первые лыжи?

– Нет.

– Первые лыжи и коньки были из костей. Их привязывали к ноге ремнями. Конькам уже больше пяти веков. А лыжи старше.

Е. Пущина

Текст 210 Два певца

– Ну что ты, Соловей, всё поёшь да поёшь? На заре поёшь, днём поёшь. Даже ночью поёшь?

– Это я не пою, это я ещё только учусь.

– Учишься? Эх ты, неумеха! А я уж давно научилась. Вот слушай: кар-кар-кар!

С. Иванов

Текст 211

Дайна уже знает все буквы. И даже слова из них складывает. Но на листе бумаги её буквы не стоят друг возле друга. Хотя Дайна долго, по-доброму упрашивает их взяться за руки. Но буквы – нет, не хотят! Очень они непослушные.

Эдуардас Межелайтис

Текст 212 Летучая рыба

Неслась под водой рыба. Сама себя хвостом подгоняла. Разогналась, из воды выскочила. Крылья-плавники расправила и полетела.

– Чем я хуже птицы?

– Голоса, рыба, у тебя нет.

– А он мне не нужен.

И обратно в воду – шлёп!

С. Сахарнов

Текст 213 В пруду

В пруду плавала утка. Подбежали к пруду дети и кричат ей:

– Утка, Утка, как тебя зовут?

– КРЯ-КРЯ! – отвечает Утка.

– Забыла! Забыла! – закричали дети.

– КРЯ-КРЯ! – сказала Утка и на всякий случай отплыла подальше от берега.

Тут лягушка на шум из воды высунулась и спросила:

– КВА?

А за ней другая.

Такой переполох на пруду поднялся! Только и слышно:

– КРЯ! КВА! КРЯ! КВА! КВА! КРЯ-КВА!

– Вот и знаем теперь, как Утку зовут, – засмеялись дети.

– КРЯКВА!

Л. Яхнин

Текст 214

Мы с Гришкой спорили, что лучше – вертолёт или самолёт. Гришке нравятся самолёты. Они такие быстрые. А я люблю вертолёты – они столько всего умеют. Папа нас слушал-слушал:

– А кто отгадает загадку: «Какая птица больше всего похожа на вертолёт?»

Оказалось, это колибри. Маленькая птичка. Она умеет зависать в воздухе. Летать вертикально вверх и вниз. Даже может летать носом назад.

Е. Пущина

Текст 215 Пятёрка

Ваня осторожно подтёр в тетради тройку. Старательно провёл красным карандашом чёрточку вправо. И получилась самая настоящая пятёрка.

– Вот обрадуется мама!

Вечером мама просматривала Ванины тетради. Она увидела пятёрку и удивилась:

– Что такое? В тетради четыре ошибки, а отметка – «пять»!

– Не знаю, – смутился Ваня. – Не я ставил отметку – учительница.

– Странно! – продолжала мама. – С каких это пор стали за четыре ошибки ставить пятёрки?..

Ваня промолчал. А когда мама ушла на кухню готовить ужин, быстро исправил пятерку на тройку и задумался… Оказывается, обрадовать маму не так просто!

Б. Крекотин

Текст 216

И вот Дайна пошла в школу и написала свой первый диктант.

Папа заглянул в её тетрадку и увидел, что буквы уже слушаются Дайну. И тогда он сказал:

– Теперь, когда эти буквы стали тебе подчиняться, ты можешь сама вести свой дневник.

Эдуардас Межелайтис

Текст 217

Я вылизывал блюдце из-под варенья. Папа сказал: «Язык у тебя почти как у хамелеона». Сестра спросила: «Такой же болтливый?»

– Нет, длинный. У хамелеона язык почти такой же длины, как тело. Животное скручивает язык во рту. Мимо летит муха, клейкий язык выскакивает и ловит её.

Е. Пущина

Текст 218 Недоразумение

Однажды Аня села на поезд и поехала на дачу. И поезд тоже поехал на дачу. А кусты, деревья и столбы поехали назад, в Москву. Аня сама ехала и смотрела в окно, как они едут.

Пока Аня жила на даче, все деревья, кусты, столбы были в Москве. А как только она поехала с дачи назад, в Москву, они стали возвращаться на дачу.

Она – туда, а они – оттуда!

Она – оттуда, а они – туда!

Никак не встретятся.

Н. Булгаков

Текст 219 Дятел и Тетерев

– Здравствуйте, Тетерев! Со вчерашнего дня не виделись. Где летали, где спали?

– Летал я «над», спал «под».

– Что это за ребус такой: то «над», то «под»?

– Это не ребус, а снег. Летал над снегом, ночевал под снегом.

– Ишь, какая у тебя жизнь весёлая. А я, горемыка, всё «в» да «в». Летаю в снегу, прыгаю в ёлках, ночую в дупле. Ску-учно!

Н. Сладков

Текст 220

В нашем классе появились близнецы. Люба и Люда. Они похожи как две снежинки. Но мама сказала: «Одинаковых снежинок не бывает. Все они разные, нужно только лучше смотреть». И дала мне лупу. Я вышел во двор. Стал сравнивать снежинки. И правда: у одной лучики длиннее, у другой узор тоньше. Завтра в школе сразу пойму, где Люба, а где Люда.

Текст 221 Черёмуха

Очень я, Черёмуха, на людей обижаюсь. По весне белого кружева напряду. С головы до ног наряжусь. Стою – как невеста. Глядите, стар и мал, любуйтесь. Пусть у вас на душе станет радостно! И люди – ломать меня. По стволу карабкаются. Сучья гнут. Веточки отдирают. И не поймут, что ведь себе хуже! Веточки в комнате долго ли простоят? Вот уже и осыпались. А цвела бы я нетронутая, так сколько бы дней глаз веселила! Поспеют летом чёрные ягоды. Снова люди ко мне. Потихоньку собирали бы ягодки, бережно! Я бы смолчала. Но ведь снова гнут меня, снова ломают. Этакий сорванец на ветке качается, приятелей зовёт:

– Эгей! Сюда!..

Ну, я на хитрость пустилась. Хоть ягоды мои и сладки, да вязкие они, рот вяжут. Поел ягод, захотел крикнуть, а рот-то связало. Ну, и поделом тебе. Ступай домой да помалкивай.

Э. Шим

Текст 222 Осоед и Змееед

– Знаешь, Осоед, а ведь мы с тобой, брат, герои!

– Какие там, Змееед, герои, птицы как птицы.

– Ну не скажи! Вот все от змей да ос в кусты шарахаются. А мы с тобой уплетаем их за обе щёки и даже не вздрагиваем. Геройские мы, брат, с тобой едоки!

Н. Сладков

Текст 223

У тёти Саши пёс Веник ест книги. Грызёт, как конфеты. Тётя Саша его ругает: «Мы не во Франции! У нас книги из бумаги! Нечего их есть!» Я спросил: «А из чего же там книги?» Оказалось, что во Франции издали съедобную книгу. Первую в мире. Все страницы из фруктов и сахара. 10 страниц удовольствия. Но собакам сахар нельзя. Вредно. Запомни Веник: «Любые книги нельзя есть».

Е. Пущина

Текст 224 Красавица

Это бегемот. Только не он, а она – бегемотиха. Зовут её Красавица. Её привезли из Африки. Бегемоты там живут в реке. Едят траву по берегам. Ныряют в тёплой воде. Пасть у бегемота огромная. Откроет – как чемодан. В пасти зубы как колья торчат. Другому зверю эти зубы как рога могли бы пойти. Весом бегемот – сто пудов. Экая махина! А командует им в зоологическом саду худенький старичок. Плохо бегемоту зимой. Он жару любит, тёплую воду. Старичок греет ему воду для бассейна. Только на ночь не пускает бегемота в бассейн, чтобы не простудился. Бегемот, если б захотел, прошёл бы через загородку. А не смеет. Старичок не велит. Смотрит бегемот с тоской на воду. Положит голову на загородку. Аж трещат доски.

А старик как крикнет: «В угол, пошла в угол!» И попятится стопудовая бегемотиха. Только обиженным глазом на хозяина смотрит.

Б. Житков

Текст 225 Выдра и Ворон

– Скажи, Ворон, мудрая птица, зачем люди костёр в лесу жгут?

– Не ожидал я, Выдра, от тебя такого вопроса. Промокли в ручье, замёрзли. Вот и костёр разожгли. У огня греются.

– Странно… А я зимой всегда в воде греюсь. В воде ведь морозов никогда не бывает!

Н. Сладков

"Исповедь, или Оля, Женя, Зоя" А. П. Чехов

«Исповедь, или Оля, Женя, Зоя» А. П. Чехов

Исповедь, или Оля, Женя, Зоя
(Письмо)

Вы, ma chère, мой дорогой, незабвенный друг, в своем милом письме спрашиваете меня между прочим, почему я до сих пор не женат, несмотря на свои 39 лет?

Моя дорогая! Я всей душой люблю семейную жизнь и не женат потому только, что каналье судьбе не угодно было, чтобы я женился. Жениться собирался я раз 15 и не женился потому, что все на этом свете, в особенности же моя жизнь, подчиняется случаю, все зависит от него! Случай – деспот. Привожу несколько случаев, благодаря которым я до сих пор влачу свою жизнь в презренном одиночестве…

 

Случай первый

Было восхитительное июньское утро. Небо было чисто, как самая чистая берлинская лазурь. Солнце играло в реке и скользило своими лучами по росистой траве. Река и зелень, казалось, были осыпаны дорогими алмазами. Птицы пели, как по нотам… Мы шли по аллейке, усыпанной желтым песком, и счастливыми грудями вдыхали в себя ароматы июньского утра. Деревья смотрели на нас так ласково, шептали нам что-то такое, должно быть, очень хорошее, нежное… Рука Оли Груздовской (которая теперь за сыном вашего исправника) покоилась на моей руке, и ее крошечный мизинчик дрожал на моем большом пальце… Щечки ее горели, а глаза… О, ma chère, это были чудные глаза! Сколько прелести, правды, невинности, веселости, детской наивности светилось в этих голубых глазах! Я любовался ее белокурыми косами и маленькими следами, которые оставляли на песке ее крошечные ножки…

– Жизнь свою, Ольга Максимовна, посвятил я науке, – шептал я, боясь, чтобы ее мизинчик не сполз с моего большого пальца. – В будущем ожидает меня профессорская кафедра… На моей совести вопросы… научные… Жизнь трудовая, полная забот, высоких… как их… Ну, одним словом, я буду профессором… Я честен, Ольга Максимовна… Я не богат, но… Мне нужна подруга, которая бы своим присутствием (Оля сконфузилась и опустила глазки; мизинчик задрожал)… которая бы своим присутствием… Оля! взгляните на небо! Оно чисто… но и жизнь моя так же чиста, беспредельна…

Не успел мой язык выкарабкаться из этой чуши, как Оля подняла голову, рванула от меня свою руку и захлопала в ладоши. Навстречу нам шли гуси и гусята. Оля подбежала к гусям и, звонко хохоча, протянула к ним свои ручки… О, что это были за ручки, ma chère!

– Тер… тер… тер… – заговорили гуси, поднимая шеи и искоса поглядывая на Олю.

– Гуся, гуся, гуся! – закричала Оля и протянула руку за гусенком.

Гусенок был умен не по летам. Он побежал от Олиной руки к своему папаше, очень большому и глупому гусаку, и, по-видимому, пожаловался ему. Гусак растопырил крылья. Шалунья Оля потянулась за другим гусенком. В это время случилось нечто ужасное. Гусак пригнул шею к земле и, шипя, как змея, грозно зашагал к Оле. Оля взвизгнула и побежала назад. Гусак за ней. Оля оглянулась, взвизгнула сильней и побледнела. Ее красивое девичье личико исказилось ужасом и отчаянием. Казалось, что за ней гналось триста чертей.

Я поспешил к ней на помощь и ударил по голове гусака тростью. Негодяю-гусаку удалось-таки ущипнуть ее за кончик платья. Оля с большими глазами, с исказившимся лицом, дрожа всем телом, упала мне на грудь…

– Какая вы трусиха! – сказал я.

– Побейте гуску! – сказала она и заплакала…

Сколько не наивного, не детского, а идиотского было в этом испугавшемся личике! Не терплю, ma chère, малодушия! Не могу вообразить себя женатым на малодушной, трусливой женщине!

Гусак испортил все дело… Успокоивши Олю, я ушел домой, и малодушное до идиотства личико застряло в моей голове… Оля потеряла для меня всю прелесть. Я отказался от нее.

 

Случай другой

Вы, конечно, знаете, мой друг, что я писатель. Боги зажгли в моей груди священный огонь, и я считаю себя не вправе не браться за перо. Я жрец Аполлона… Все до единого биения сердца моего, все вздохи мои, короче – всего себя я отдал на алтарь муз. Я пишу, пишу, пишу… Отнимите у меня перо – и я помер. Вы смеетесь, не верите… Клянусь, что так!

Но вы, конечно, знаете, ma chère, что земной шар – плохое место для искусства. Земля велика и обильна, но писателю жить в ней негде. Писатель – это вечный сирота, изгнанник, козел отпущения, беззащитное дитя… Человечество разделяю я на две части: на писателей и завистников. Первые пишут, а вторые умирают от зависти и строят разные пакости первым. Я погиб, погибаю и буду погибать от завистников. Они испортили мою жизнь. Они забрали в руки бразды правления в писательском деле, именуют себя редакторами, издателями и всеми силами стараются утопить нашу братию. Проклятие им!!

Слушайте…

Некоторое время я ухаживал за Женей Пшиковой. Вы, конечно, помните это милое, черноволосое, мечтательное дитя… Она теперь замужем за вашим соседом Карлом Ивановичем Ванце (à propos: по-немецки Ванце значит… клоп. Не говорите этого Жене, она обидится). Женя любила во мне писателя. Она так же глубоко, как и я, верила в мое назначение. Она жила моими надеждами. Но она была молода! Она не могла понимать еще упомянутого разделения человечества на две части! Она не верила в это разделение! Не верила, и мы в один прекрасный день… погибли.

Я жил на даче у Пшиковых. Меня считали женихом, Женю – невестой. Я писал, она читала. Что это за критик, ma chère! Она была справедлива, как Аристид, и строга, как Катон. Произведения свои посвящал я ей… Одно из этих произведений сильно понравилось Жене. Женя захотела видеть его в печати. Я послал его в один из юмористических журналов. Послал первого июля и ответа ожидал через две недели. Наступило 15 июля. Мы с Женей получили желанный нумер. Поспешно распечатали его и прочли в почтовом ящике ответ. Она покраснела, я побледнел. В почтовом ящике напечатано было по моему адресу следующее: «Село Шлендово. Г. М. Б-у. Таланта у вас ни капельки. Черт знает что нагородили! Не тратьте марок понапрасну и оставьте нас в покое. Займитесь чем-нибудь другим».

Ну, и глупо… Сейчас видно, что дураки писали.

– Мммммм… – промычала Женя.

– Ка-кие мерр-зав-цы!!! – пробормотал я. – Каково? И вы, Евгения Марковна, станете теперь улыбаться моему разделению?

Женя задумалась и зевнула.

– Что ж? – сказала она. – Может быть, у вас и на самом таки деле нет таланта! Им это лучше знать. В прошлом году Федор Федосеевич со мной целое лето рыбу удил, а вы все пишете, пишете… Как это скучно!

Каково? И это после бессонных ночей, проведенных вместе над писаньем и читаньем! После обоюдного жертвоприношения музам… А?

Женя охладела к моему писательству, а следовательно, и ко мне. Мы разошлись. Иначе и быть не могло…

 

Случай третий

Вы, конечно, знаете, мой незабвенный друг, что я страшно люблю музыку. Музыка моя страсть, стихия… Имена Моцарта, Бетховена, Шопена, Мендельсона, Гуно – имена не людей, а гигантов! Я люблю классическую музыку. Оперетку я отрицаю, как отрицаю водевиль. Я один из постояннейших посетителей оперы. Хохлов, Кочетова, Барцал, Усатов, Корсов… дивные люди! Как я жалею, что я не знаком с певцами! Будь я знаком с ними, я в благодарностях излил бы пред ними свою душу. В прошлую зиму я особенно часто ходил на оперу. Ходил я не один, а с семейством Пепсиновых. Жаль, что вы не знакомы с этим милым семейством! Пепсиновы каждую зиму абонируют ложу. Они преданы музыке всей душой… Украшением этого милого семейства служит дочь полковника Пепсинова – Зоя. Что это за девушка, моя дорогая! Одни ее розовые губки способны свести с ума такого человека, как я! Стройна, красива, умна… Я любил ее… Любил бешено, страстно, ужасно! Кровь моя кипела, когда я сидел с нею рядом. Вы улыбаетесь, ma chère… Улыбайтесь! Вам незнакома, чужда любовь писателя… Любовь писателя – Этна плюс Везувий. Зоя любила меня. Ее глаза всегда покоились на моих глазах, которые постоянно были устремлены на ее глаза… Мы были счастливы. До свадьбы был один только шаг…

Но мы погибли.

Давали «Фауста». «Фауста», моя дорогая, написал Гуно, а Гуно – величайший музыкант. Идя в театр, я порешил дорогой объясниться с Зоей в любви во время первого действия, которого я не понимаю. Великий Гуно напрасно написал первое действие!

Спектакль начался. Я и Зоя уединились в фойе. Она сидела возле меня и, дрожа от ожидания и счастья, машинально играла веером. При вечернем освещении, ma chère, она прекрасна, ужасно прекрасна!

– Увертюра, – объяснялся я в любви, – навела меня на некоторые размышления, Зоя Егоровна… Столько чувства, столько… Слушаешь и жаждешь… Жаждешь чего-то такого и слушаешь…

Я икнул и продолжал:

– Чего-то такого особенного… Жаждешь неземного… Любви? Страсти? Да, должно быть… любви… (Я икнул.) Да, любви…

Зоя улыбнулась, сконфузилась и усиленно замахала веером. Я икнул. Терпеть не могу икоты!

– Зоя Егоровна! Скажите, умоляю вас! Вам знакомо это чувство? (Я икнул.) Зоя Егоровна! Я жду ответа!

– Я… я… вас не понимаю…

– На меня напала икота. Пройдет… Я говорю о том всеобъемлющем чувстве, которое… Черт знает что!

– Вы выпейте воды!

«Объяснюсь, да тогда уж и схожу в буфет», – подумал я и продолжал:

– Я скажу коротко, Зоя Егоровна… Вы, конечно, уж заметили…

Я икнул и с досады на икоту укусил себя за язык.

– Конечно, заметили… (Я икнул.) Вы меня знаете около года… Гм… Я честный человек, Зоя Егоровна! Я труженик! Я не богат, это правда, но…

Я икнул и вскочил.

– Вы выпейте воды! – посоветовала Зоя.

Я сделал несколько шагов около дивана, подавил себе пальцами горло и опять икнул. Ma chère, я был в ужаснейшем положении! Зоя поднялась и направилась к ложе. Я за ней. Впуская ее в ложу, я икнул и побежал в буфет. Выпил я воды стаканов пять, и икота как будто бы немножко утихла. Я выкурил папиросу и отправился в ложу. Брат Зои поднялся и уступил мне свое место, место около моей Зои. Я сел и тотчас же… икнул. Прошло минут пять – я икнул, икнул как-то особенно, с хрипом. Я поднялся и стал у дверей ложи. Лучше, ma chère, икать у дверей, чем над ухом любимой женщины! Икнул. Гимназист из соседней ложи посмотрел на меня и громко засмеялся… С каким наслаждением он, каналья, засмеялся! С каким наслаждением я оторвал бы ухо с корнем у этого молокососа-мерзавца! Смеется в то время, когда на сцене поют великого «Фауста»! Кощунство! Нет, ma chère, когда мы были детьми, мы были много лучше. Кляня дерзкого гимназиста, я еще раз икнул… В соседних ложах засмеялись.

– Bis! – прошипел гимназист.

– Черт знает что! – пробормотал полковник Пепсинов мне на ухо. – Могли бы и дома поикать, сударь!

Зоя покраснела. Я еще раз икнул и, бешено стиснув кулаки, выбежал из ложи. Начал я ходить по коридору. Хожу, хожу, хожу – и все икаю. Чего я только не ел, чего не пил! В начале четвертого акта я плюнул и уехал домой. Приехавши домой, я, как назло, перестал икать… Я ударил себя по затылку и воскликнул:

– Теперь можешь икать, освистанный жених! Нет, ты не освистанный! Ты не освистал себя, а… объикал!

На другой день отправился я, по обыкновению, к Пепсиновым. Зоя не вышла обедать и велела передать мне, что видеться со мною по болезни не может, а Пепсинов тянул речь о том, что некоторые молодые люди не умеют держать себя прилично в обществе… Болван! Он не знает того, что органы, производящие икоту, не находятся в зависимости от волевых стимулов.

Стимул, ma chère, значит двигатель.

– Вы отдали бы свою дочь, если бы таковая имелась у вас, – обратился ко мне Пепсинов после обеда, – за человека, который позволяет себе в обществе заниматься отрыжкой? А? Что-с?

– Отдал бы… – пробормотал я.

– Напрасно-с!

Зоя для меня погибла. Она не сумела простить мне икоты. Я погиб.

Не описать ли вам еще и остальные 12 случаев?

Описал бы, но… довольно! Жилы надулись на моих висках, слезы брызжут, и ворочается печень… Братья писатели, в нашей судьбе что-то лежит роковое! Позвольте, ma chère, пожелать вам всего лучшего! Жму вашу руку и шлю поклон вашему Полю. Он, я слышал, хороший муж и хороший отец… Хвала ему! Жаль только, что он пьет горькую (это не упрек, ma chère!). Будьте здоровы, ma chère, счастливы и не забывайте, что у вас есть покорнейший слуга

WordPress: 58.71MB | MySQL:304 | 2,223sec