Все, что нужно знать, чтобы стать успешным писателем - за 10 минут

Все, что нужно знать, чтобы стать успешным писателем — за 10 минут

Стивен Кинг по истине успешный современный писатель к советам которого лучше прислушаться, пока не окунулись в пучину графоманства.

Все, что нужно знать, чтобы стать успешным писателем —

за десять минут

Стивен Кинг

І. Первое предисловие

ЭТО ПРАВДА. Я знаю, все это звучит как объявление какой-нибудь низкопробной школы писательского мастерства, но я действительно собираюсь рассказать вам все, что нужно для успешной, в том числе и в финансовом плане, карьеры писателя беллетристики, и я действительно собираюсь уложиться в десять минут, что, по моему мнению, должно вполне хватить для понимания азов. На самом деле, прочтение этого очерка займет у вас около двадцати минут, но это только потому, что я должен рассказать вам Историю, а потом уже перейти ко Второму предисловию. Однако эта История, я считаю, стоит потраченных на неё дополнительных десяти минут.

 

ІІ. История, или, как Стивен Кинг Научился Писать

Когда я учился во втором классе старшей школы, я совершил один безрассудный поступок, который стал для меня ушатом холодной воды, как это частенько бывает со всеми безрассудными поступками. Я создал и распространил небольшую сатирическую газету под названием «Деревенская Отрыжка». Эта газетенка состояла из небольших язвительных эпизодов из жизни преподавателей Лисбонской (штат Мэн) старшей школы, где я учился. И это были отнюдь не нежные памфлетики; юмор в них колебался от непристойного до абсолютно жестокого. В конце концов, копия этой маленькой газетенки попала в руки одного из преподавателей, и так как я был достаточно глуп, чтобы поставить под ними свою подпись (по причинам, как утверждают некоторые мои критики, от которых я так до конца и не излечился), меня пригласили в кабинет директора. Изысканный сатирик превратился к тому времени в того, кем он действительно был — четырнадцатилетнего ребенка, у которого тряслись поджилки и задающегося вопросом: а как же он расскажет матери о своем отчислении, которое в те смутные дни 1964 года мы называли «трехдневным отпуском». Но меня не отчислили. Я был вынужден принести ряд извинений — это была необходимая мера, но во рту все равно остался привкус собачьего дерьма — и неделю оставаться после уроков. После чего школьный воспитатель пригласил меня к себе и рассказал о том, как можно направить мой талант в более конструктивное русло. Он предложил мене работу — конечно же, с одобрения редактора — написание спортивных новостей в Лисбонской «Уикли энтерпрайз», двенадцатистраничном еженедельнике, с которым близко знакомы все местные жители. Этим редактором был человек, который и научил меня всему, что я знаю о писательском ремесле всего за десять минут. Его звали Джон Гульд — не известный юморист из Новой Англии и не романист, который написал «Горит зеленый лист», но, кажется, родственник их обоих. Он сказал, что ему нужен спортивный репортер, и мы могли бы «испытать друг друга» если я этого хочу. Я сказал ему, что больше понимаю в высшей математике, чем в спорте. Гульд кивнул и ответил: «Ты все поймешь, если захочешь». Я сказал, что, по крайней мере, попытаюсь понять. Гульд дал мне огромный рулон желтой бумаги и пообещал зарплату по полцента за слово. Первые две заметки, которые я представил, касались баскетбольного матча, в котором игрок Лисбонской школы побил школьный рекорд по заброшенным мячам. Первая была простым отчетом о матче. Вторая — отдельными заметками на полях. Я принес их Гульду на следующий день после игры, так что он их получил в пятницу, прямо перед выходом газеты. Он прочел отчет, сделал две правки и насадил его на скоросшиватель. Потом начал править вторую заметку большой черной ручкой и научил меня всему, что я должен знать о моем ремесле. Мне жаль, что у меня не сохранилась та заметка — она заслуживает, чтобы вставить ее в рамку со всеми редакторскими правками, — но я отлично помню, как она выглядела. Вот она:

(оригинальная версия Стивена Кинга, до правки)

Вчера вечером в спортзале всеми любимой Лисбонской старшей школы, как участники соревнований, так и болельщики были поражены спортивным представлением, не имеющим прецедентов в истории школы. Боб Рэнсом, известный как «пуля» Боб, из-за своего роста и точности, набрал тридцать семь очков (да-да, вы не ослышались!) К тому же, он это сделал с быстротой, грацией и некоторой даже вежливостью, заработав только два фола в егорыцарском стремлении к рекорду, который был недостижим для кудесников из Лисбона со времен Корейской войны

(после правки)

Вчера вечером в спортзале Лисбонской старшей школы, как участники соревнований, так и болельщики были поражены спортивным представлением, не имеющим прецедентов в истории школы. Боб Рэнсом набрал тридцать семь очков (да-да, вы не ослышались!) Он это сделал с быстротой, грацией и некоторой даже вежливостью, заработав только два фола в стремлении к рекорду, который был недостижим для игроков Лисбона с 1953 года…

Когда Гульд закончил черкать заметку, как описано выше, он посмотрел на меня и что-то увидел на моем лице. Думаю, он принял это за ужас. Но это был не ужас, это было откровение.

«Понимаешь, я только убрал неудачные куски, — сказал Гульд. — А так вообще неплохо».

«Я знаю, — ответил я на оба предложения. В том смысле, что я знаю: Действительно неплохо — по крайней мере, пригодно, — и действительно он убрал только неудачные куски. — Я больше этого не сделаю».

«Если так, то тебе никогда не придется зарабатывать на жизнь. А вот это ты можешь делать».

Затем он откинул голову и рассмеялся. И он был прав: я действительно могу и буду это делать до конца своей жизни. И не собираюсь зарабатывать на жизнь чем-либо другим.

 

III. Второе предисловие

Все что будет сказано ниже, уже когда-то было сказано. Если вы настолько заинтересованы в писательском ремесле, что купили этот журнал, Вы поймете, что слышали или читали обо всем этом (или почти обо всем) и раньше. Тысячи курсов писательского мастерства проводятся в США каждый год; организуются семинары; читаются лекции, заканчивающиеся ответами на вопросы, затем выпивается столько джина с тоником, насколько позволяет бюджет мероприятия, и все сводится к тому, что будет написано ниже. Я собираюсь рассказать вам обо всем этом только потому, что большинство людей всегда склонны слушать — и слушать внимательно — только того, кто зарабатывает много денег, делая то, о чем он говорит. Это печально, но факт. И я рассказал вам Историю не для того, чтобы создать вокруг себя шум, подобно персонажам из романов Горацио Элджера, а для того, чтобы заострить внимание: я внимательно смотрел, я внимательно слушал, и я все понял. До того дня в маленьком кабинете Джона Гульда, я уже давно писал наброски рассказов, черновые варианты которых содержали около 2500 слов. После правок, чистовые варианты склонны были превращаться в 3300 словные. После того дня, мои 2500 словные черновики превратились в 2200 словные чистовики. И через два года я продал свой первый рассказ. Так вот, все советы перед вами, стоят, как облупленные. Прочтение займет минут десять, и вы можете сразу же применить их в действии… если, конечно же, смотрели и слушали внимательно.

 

IV. Все, что вам нужно знать, чтобы стать успешным писателем

1. Будь талантливым

Это, конечно, убийственное предложение. Что такое талант? Я уже слышу, как кто-то кричит: вот мы здесь, и готовы вступить в дискуссию на предмет «в чем смысл жизни?» с весомыми аргументами его надобности. На мой взгляд, для начинающего писателя, талант определяется конечным успехом — публикацией и деньгами. Если вы написали то, за что вам прислали чек, если вы попытались обналичить чек, и его приняли, и если потом этими деньгами вы оплатили счет за электричество, то я считаю вас талантливым. Вот сейчас некоторые из вас поднимут настоящий вой. Кое-кто из вас назовет меня повернутым на деньгах психопатом. А некоторые дадут и более обидные прозвища. Ты считаешь талантливым Гарольда Роббинса? Или одного из этих так называемых величайших представителей Кафедры Английского Языка в Америке. Вирджинию Эндрюс? Теодора Драйзера? Или может быть себя, ты, страдающий дислексией болван? Вздор. Большей чуши мы не слыхивали. Но мы не обсуждаем здесь тему: что хорошо и что плохо. Мне интересней рассказать вам, как сделать, чтобы вашу историю опубликовали, чем вступать в полемику о том, кто хороший, а кто плохой. Как правило, критические суждения всегда отходят на второй план, почти всегда. У меня на этот счет есть собственное мнение, но практически всегда я держу его при себе. Люди, которые постоянно публикуются и получают деньги за то, что они пишут, могут быть и святыми, и шлюхами, но они явно достигли в этой жизни намного больше тех, кто их критикует. Следовательно, они коммуникабельней. Следовательно, они талантливей. Большая часть успешных писателей, будучи талантливыми, талантливы и по части маркетинга, а вот плохой писатель — это тот, кому никто не хочет платить. Если у вас нет таланта, вы ничего не добьетесь. И если у вас не получается, вы должен знать, когда остановиться. Когда? Я не знаю. Для каждого писателя предел разный. Не после шести отказов, конечно же, да и не после шестидесяти. После шестисот? Может быть. После шести тысяч? Друзья мои, после шести тысяч пинков, я думаю, время переквалифицироваться в маляра или компьютерного программиста. Более того, почти каждый начинающий писатель знает, когда он выходит на верный путь — вместе с отказами вы начинаете получать небольшие заметки на полях, или личные письма. А может быть, следует и поднимающий дух телефонный звонок. Вы одиноки, поникли, а тут звучат этот голос… вы должны воспрять духом, даже если эти слова и не гарантировали вам никакой поддержки. Я думаю, что вы должны сделать это ради себя, чтобы как можно дольше жить собственными надеждами. Если ваши глаза открыты, вы будете знать, в какую сторону идти… или когда повернуть назад.

2. Будь аккуратным

Разборчивый шрифт. Двойные междустрочные интервалы. Пользуйтесь приятной на ощупь белой бумагой, никогда не используйте материал типа кальки. Если вы собираетесь направить вашу рукопись в различные издания, заранее сделайте несколько копий.

3. Будь самокритичным

Если вы еще ни разу не перепечатывали свою рукопись, вы крайне ленивы. Только Бог делает все правильно с первого раза. Не будьте неряхами.

4. Убери все лишние слова

Вы хотите забраться на трибуну и проповедовать? Отлично. Идите и делайте это в вашем местном парке. Хотите писать за деньги? Добирайтесь до сути. И если, убрав всю лишнюю фигню, вы обнаружите, что не можете найти эту самую суть, разорвите то, что вы написали и начните все заново… или попробуйте заняться чем-то другим.

5. Никогда не смотри в справочники, делая первый черновик

Вы хотите написать рассказ? Отлично. Уберите подальше ваш орфографический словарь, вашу энциклопедию, ваш Мировой Альманах, и ваш справочник. А еще лучше, выкиньте свой справочник в мусорное ведро. Единственное, что хуже, чем справочники, так это маленькие книжки в мягких обложках, которые студенты колледжа, которые слишком ленивы, чтобы заранее прочитать назначенную литературу, покупают во время экзамена. Любое слово, за которым вы охотитесь в справочнике — это неправильное слово. И нет никаких исключений к этому правилу. Вы думаете, что можете допустить ошибку? Хорошо, вот вам выбор: либо искать в справочнике, тем самым убедившись во всем в течении некоторого времени — и ломать полет вашей мысли и писательский транс в придачу — или просто исправить эту неточность позже. Почему нет? Вы думаете, что это от вас куда-то денется? И если вы хотите написать про крупнейший город в Бразилии, но его название выпало из в вашей головы, почему не написать Майами или Кливленд? Вы можете исправить это… но позже. Когда вы садитесь писать, пишите. Не отвлекайтесь ни на что другое, кроме как сходить в туалет, и то, если это абсолютно нельзя отложить.

6. Изучай рынок

Только очень неумный человек направит рассказ о нападении гигантских летучих мышей-вампиров в старшую школу Макколла. Только идиот направит трогательную историю о матери и дочери, которые выясняют свои отношения накануне Рождества в Плейбой… но люди постоянно это делают. Я не преувеличиваю; я видел множество подобных историй в корзинах для мусора современных журналов. Если вы написали хорошую историю, зачем отсылать её неведомо куда? Хотели бы вы отправить своего ребенка в пургу одетого только в шорты и майку? Если вы любите научную фантастику, читайте журналы. Если вы хотите писать рассказы-исповеди, читайте журналы. И так далее. Вы, конечно же, можете пролететь со своей первой историей; но если вы начнете читать различные журналы прямо сейчас, то через некоторое время вы попадете в общий ритм, разберетесь с редакторскими симпатиями и антипатиями, определите журнал с необходимым уклоном. Иногда чтение журналов также может повлиять и на следующую историю, и поспособствовать её продажам.

7. Пиши для развлечения

Означает ли это, что вы не можете писать «серьезную фантастику»? Ни в коей мере. Когда-то зловредные критики вложили в головы американской читающей и пишущей братии идею, что занимательное чтиво и серьезные идеи не пересекаются. Это бы очень удивило Чарльза Диккенса, не говоря уже о Джейн Остин, Джоне Стейнбеке, Уильяме Фолкнере, Бернарде Маламуде, и сотне других. Ваши «серьезные» идеи всегда должны служить вашей истории, а не наоборот. Повторяю: если вы хотите проповедовать, найдите трибуну.

8. Постоянно спрашивай себя: «А мне бы это было интересно?»

Ответ не всегда должен быть «да». Но если по-большей степени ответ: «нет», время начать новый проект или выбрать другую профессию.

9. Правильно реагируй на критику

Покажите фрагмент вашей истории определенному количеству людей — скажем, десяти. Внимательно слушайте, что вам говорят. Улыбайтесь и кивайте. Затем очень внимательно проанализируйте то, что было сказано. Если критики твердят вам одно и то же про какую-то серьезную грань вашей истории — сюжетный поворот, который не впечатляет, персонаж, который выглядит притянутым за уши, отклонения в сюжетной линии, или еще что-то подобное — стоит это изменить. На это не нужно обращать внимание, если вам действительно нравится этот сюжетный поворот или персонаж; но если большинство людей говорят вам, что что-то не так с этим фрагментом, то стоит задуматься. Если семь или восемь из них указывают на одно и то же, я предлагаю изменить фрагмент. Но если все — или практически все — критикует что-то другое, можно спокойно игнорировать то, что они говорят.

10. Соблюдай установленные правила обратной пересылки

Не забудьте вложить конверт с обратным адресом, и все такое.

11. Агент? Забудь. Не сейчас

Агенты получают 10 % от суммы, заработанной их клиентами. 10 % от ничего — это ничего. Агентам также приходится платить по счетам. Начинающие писатели вряд ли смогут поспособствовать улучшению их благосостояния. Держите ваши истории при себе. Если вы написали роман, самостоятельно направляйте письма в издательства, одно за другим, с приложением некоторых глав и/или полной рукописи. И помните первое правило Стивена Кинга в отношениях со сценаристами и литературными агентами, выведенное на горьком личном опыте: ты не нужен, пока не зарабатываешь достаточно для того, чтобы украсть… а если ты начинаешь зарабатывать достаточно много, агент тут же появится.

 

12. Если считаешь, что это хрень, сразу уничтожь

Если это вышло в люди, убийство из милосердия противозаконно. Когда дело касается беллетристики, это закон.

Это все, что вам нужно знать. И если вы слушали внимательно, то можете писать все что душе угодно. С верой и пожеланиями приятного дня, в чем и подписываюсь. Мои десять минут истекли.

Отзыв «Противостояние» Стивен Кинг

Отзыв «Противостояние» Стивен Кинг

Отложив новые приключения Дзирта, я решилась написать рецензию на «Противостояние» Кинга. Подготовка оказалась основательной. Прочитаны все 78 глав книги и несколько обозревательных статей в сети.

В первую очередь книга оказалась не просто большой, а очень большой. В этом кроется замысел Кинга о вечном противостоянии добра и зла.

Во-вторых, «Противостояние» оказалось довольно противной книжонкой. Смрад от разлагающихся трупов пробивался даже сквозь обложку и экран смартфона. Когда я читала «Под куполом» мне казалось, что трупов многовато для маленького городка, но в «Противостоянии» их оказалось просто немерено.

В-третьих, роман действительно относится к апокалипсической классике. Тут будет пострашнее всяких «The walking Dead». Главное отличие классики от неклассики, на мой взгляд, в том, что атмосфера нагнетается постепенно и как бы исподтишка. А вот в штампованных страшилках вам прямо на стол вываливают кишки и в целом можно прекращать чтение.

Реализма фантастическому роману не занимать. Если уж на то пошло, то глав через 15 мне становилось не по себе, когда рядом чихали люди. Как раз, когда появился Черный Человек, мне подумалось, что еще можно было написать на 700 страниц. Линия сновидений перехватывает инициативу у пандемии и продолжает историю уже в мистических настроениях.

Не стану и дальше расписывать приключения выживших и знакомить вас с сюжетом, но расскажу несколько фактов:
  • «Противостояние» существует в двух редакциях. В первой урезанной 71 глава, в полной версии 78 глав.
  • Издавалась книга в России под несколькими названиям «Исход», «Армагедон», «Остановка», «Позиция», «Конец света».
  • «Противостояние» задумано Кингом, как фэнтезийная эпопея в духе «Властелина колец». И если у автора не очень получилось создать эпопею, то по части карикатурности вышло замечательно.
  • Сам Кинг назвал эту книгу «карманный Вьетнам», так как она затягивала его и все попытки бросить писать оказывались бесполезными.

Почему вам стоит прочитать «Противостояние» Стивена Кинга?

Если вы поклонник жанра апокалипсис, как в кинематографе. так и в литературе, то вы многое потеряли не прочитав до сих пор этот роман. Возможно, вам не хватило времени или напугал размер?! Поверьте, читается сей талмуд на раз.

Кига дядюшки Стивена, как игра. Ты выбираешь близкого по душе персонажа и двигаешься с ним по запутанному сюжету. Боишься болезни, учишься выживать, борешься со злом или наоборот работаешь с ним в паре.

Я очень рекомендую прочитать «Противостояние» и буду ждать ваших рецензий и мнений.

сборник рассказов «Загробная жизнь» Стивен Кинг

«Загробная жизнь» Стивен Кинг

«Лавка дурных снов» — новый десятый сборник рассказов Стивена Кинга выходит в России от издательства АСТ. Газета.Ru поделилась одним рассказом из нового сборника.

Приятного чтения!

Загробная жизнь

Полагаю, c возрастом большинство людей начинают все чаще задумываться о том, что их ждет по ту сторону, а поскольку мне уже давно за шестьдесят, я тоже об этом думаю. Эта тема затрагивалась в некоторых моих рассказах и как минимум одном романе («Возрождение»). Я не могу сказать рассматривалась, поскольку рассмотрение предполагает, что будут сделаны некие выводы, а ничьим заключениям в данном вопросе мы доверять не можем. Еще никто не посылал из царства смерти видеоролик с мобильного телефона. Понятно, что есть вера (и море книг о том, что «небеса существуют»), но она не нуждается в доказательствах по определению.

По сути, все сводится к двум возможным вариантам. Либо там ЧТО-ТО ЕСТЬ, либо там НИЧЕГО НЕТ. При втором варианте вопрос снимается сам собой, и обсуждать тут нечего. А при первом открывается поистине безграничный простор для фантазии, и хит-парад загробной жизни возглавляют небеса, преисподняя, чистилище и реинкарнация. А может, вы получите то, во что всегда верили. Не исключено, что мозг оснащен некоей встроенной программой, которая запускается, когда все остальное выключается, и мы готовы сесть на этот последний поезд. Для меня рассказы переживших клиническую смерть являются тому подтверждением.

Мне бы хотелось — как мне кажется — иметь возможность прожить жизнь еще раз, будто в фильме с эффектом присутствия, чтобы снова испытать радость от хороших событий вроде женитьбы и нашего решения завести третьего ребенка. Конечно, мне пришлось бы пройти и через неприятные моменты (а их у меня тоже хватало), но разве они стоят того, чтобы отказаться еще раз испытать восторг, охвативший меня при первом настоящем поцелуе, или упустить возможность не нервничать и действительно насладиться свадебной церемонией, которая прошла как в тумане?

Эта история — не о таком повторении, вернее, не совсем о нем, но размышления на эту тему подтолкнули меня к написанию рассказа о загробной жизни одного человека. Жанр фэнтези позволяет говорить о вещах, невозможных в литературе, описывающей реальную жизнь, что делает этот жанр не просто нужным, а жизненно необходимым.

***

23 сентября 2012 года Уильям Эндрюс, инвестиционный банкир из «Голдман Сакс», умирает во второй половине дня. Эта кончина не является неожиданной — жена и взрослые дети находятся у его постели. В тот вечер, оставшись наконец в одиночестве после нескончаемого потока соболезнующих родственников и знакомых, Линн Эндрюс звонит своей старинной подруге, продолжающей жить в Милуоки. Ее зовут Салли Фриман, это она познакомила их с Биллом, и кто, если не Салли, заслуживает узнать о последней минуте их тридцатилетнего брака?

— Почти всю неделю из-за лекарств он находился в забытьи, но в конце пришел в сознание. Он открыл глаза и увидел меня. И улыбнулся. Я взяла его за руку, и он слегка ее сжал. Я наклонилась и поцеловала его в щеку. А когда выпрямилась, он уже отошел. — Она ждала возможности поделиться этим несколько часов, и теперь, когда все рассказала, расплакалась.

Предположение, что улыбка предназначалась именно ей, было вполне естественным, но она ошибалась. Билл смотрит на жену и трех взрослых детей — они кажутся ему ужасно высокими, обладающими нечеловечески хорошим здоровьем существами, что населяют мир, который он сейчас покидает, — и чувствует, как уходит боль, не перестававшая мучить его последние полтора года. Выливается, будто помои из ведра. И он улыбается.

С уходом боли в теле мало что осталось. Билл чувствует себя легким как пушинка. Жена берет его за руку, тянется к нему из своего заоблачного здорового мира. Оставшиеся силы он расходует на то, чтобы сжать ее пальцы. Она наклоняется. И собирается его поцеловать.

Но прежде чем она успевает коснуться губами его щеки, у него перед глазами возникает дыра. Она не черная, а белая. Дыра расширяется и поглощает тот единственный мир, который он знал с 1956 года, с появления на свет в маленькой больнице округа Хемингфорд, штат Небраска. В последний год Билл много читал о переходе от жизни к смерти (он делал это на своем компьютере и всегда тщательно удалял историю посещений сайтов, чтобы не расстраивать Линн, стойко излучавшую неувядаемый оптимизм). Хотя большинство прочитанного показалось ему полной чушью, но так называемый феномен «белого света» представлялся вполне правдоподобным. С одной стороны, о нем сообщалось во всех культурах. С другой — возможность такого явления допускалась наукой. Согласно одной теории, белый свет мог являться результатом внезапного прекращения подачи крови к мозгу. Более изящная теория утверждала, что мозг выполняет последнее глобальное сканирование, пытаясь извлечь из памяти опыт, сопоставимый с умиранием.

А может, это не что иное, как прощальный фейерверк.

Как бы то ни было, Билл Эндрюс сейчас наблюдает как раз такое явление. Белый свет поглощает родных и просторную комнату, из которой служащие морга вскоре увезут его бездыханное тело, накрытое простыней. В своих изысканиях он узнал про аббревиатуру ПВ, означавшую «предсмертные видения». Во многих случаях околосмертных переживаний белый свет превращается в тоннель, в конце которого умирающего ждут уже усопшие родственники или друзья, а может, ангелы, или Иисус, или еще какое-нибудь благодетельное божество.

Билл не рассчитывает на торжественный прием. Он ждет, что прощальный фейерверк растворится в темноте, но этого не происходит. Когда яркий свет тускнеет, он не оказывается ни в раю, ни в преисподней. Он в прихожей. Наверное, ее вполне можно было бы принять за чистилище, окажись она бесконечной; стены окрашены в казенный зеленый цвет, а пол покрыт старой истертой плиткой. Прихожая упирается в дверь с табличкой «АЙЗЕК ХАРРИС, УПРАВЛЯЮЩИЙ», и до этой двери всего двадцать футов.

Какое-то время Билл стоит и оглядывает себя. На нем пижама, в которой он умер (по крайней мере, он полагает, что умер), и он босиком, но никаких последствий рака, который сначала попробовал его тело на вкус, а потом оставил только кожу да кости, нет и в помине. Он видит, что снова весит порядка ста двадцати фунтов — его оптимальная форма (понятно, что с небольшим животиком), — как до болезни. Он ощупывает свои ягодицы и поясницу. Никаких пролежней. Замечательно. Он делает глубокий вдох и выдыхает без кашля. Просто отлично!

Билл идет по прихожей. Слева висит огнетушитель с необычной надписью: «Лучше поздно, чем никогда!» Справа — доска объявлений. К ней приколоты старые фотографии с неровными краями. Над ними крупными буквами выведено от руки: «КОРПОРАТИВНЫЙ ПРАЗДНИК 1956 ГОДА! ОТЛИЧНО ОТДОХНУЛИ!».

Билл разглядывает фотографии, на которых изображены начальники, секретарши, рядовые сотрудники и стайка веселящихся детей. Какие-то парни следят за барбекю (на одном из них красуется непременный поварской колпак), молодежь обоих полов играет в «подковки» и волейбол, купается в озере. На мужчинах — плавки, которые спустя полвека выглядят почти неприлично короткими и тесными, но почти все мужчины подтянуты, и лишь у нескольких есть животик. В пятидесятых было модно держать себя в форме, думает Билл. На девушках — старомодные цельные купальники с бретельками а-ля Эстер Уильямс, в которых женщины выглядят так, будто вместо ягодиц у них между спиной и бедрами есть просто выпуклость. Отдыхающие едят хот-доги. Пьют пиво. Похоже, все и правда веселятся по полной.

На одной фотографии отец Ричи Блэнкмора вручает Эннмари Уинклер поджаренное маршмеллоу. Но это просто невозможно, потому что отец Ричи работал водителем грузовика и в жизни не посещал корпоративных праздников. Эннмари была девушкой Билла в колледже. На другом снимке он видит Бобби Тисдейла — они учились в одной группе в колледже в начале семидесятых. Бобби, который любил называть себя «Умником Тизом», умер от сердечного приступа, не дожив до сорока. Скорее всего, к 1956 году он уже родился на свет, но ходил в детский сад или учился в первом классе — и никак не мог пить пиво на берегу какого-то там озера. На фото Умнику на вид лет двадцать, то есть столько же, сколько было в колледже, когда он учился с Биллом. На третьей фотографии мама Эдди Скарпони играет в волейбол. Эдди стал лучшим другом Билла, когда его семья переехала из Небраски в Парамус, штат Нью-Джерси, а Джина Скарпони — однажды он увидел, как она загорает во внутреннем дворике своего дома в одних белых просвечивающих трусиках — стала одной из любимых фантазий Билла на этапе осваивания мастурбации.

Парень в поварском колпаке — Рональд Рейган.

Билл пристально вглядывается в черно-белую фотографию, почти касаясь ее носом, — и последние сомнения исчезают. Сороковой президент Соединенных Штатов переворачивает гамбургеры на корпоративном пикнике.

Что же это за фирма?
И куда он попал?

Эйфория, охватившая его, когда он понял, что снова здоров и не чувствует боли, постепенно улетучивается. И уступает место растущему чувству тревоги. То, что на фотографиях есть знакомые лица, сбивает с толку, а то, что большинства присутствующих он не знает, лишь усиливает смятение. Он оборачивается и видит ступеньки, ведущие к еще одной двери. На ней большими красными буквами выведено слово «ЗАПЕРТО». Значит, остается только кабинет мистера Харриса. Он шагает к нему и, чуть помедлив, стучит.

— Открыто.

Билл входит. Возле стола, заваленного бумагами, стоит мужчина в мешковатых брюках на подтяжках. Прилизанные каштановые волосы расчесаны на прямой пробор. На носу — очки без оправы. Стены увешаны транспортными накладными и старыми вырезками со смазливыми красотками — Билл невольно вспоминает об автотранспортной компании, в которой трудился отец Ричи Блэнкмора. Билл заходил туда пару раз с Ричи, и диспетчерская там выглядела точно так же.

Судя по календарю на стене, сейчас март 1911 года — ничуть не лучше 1956-го. По обе стороны от входа есть по одной двери. Окон нет, но с потолка свисает стеклянная трубка, под которой стоит бельевая корзина. Корзина заполнена желтыми листками, похожими на счета. А может, это памятки. Перед письменным столом — стул, на котором возвышается стопка папок.

— Билл Андерсон, если не ошибаюсь? — Мужчина проходит за стол и садится. Руки он не протягивает.
— Эндрюс.
— Ну да. А я — Харрис. Вот мы и встретились снова, Эндрюс.

Учитывая исследования Билла на предмет смерти, в этих словах кроется смысл. Он чувствует облегчение. Если, конечно, его не ждет превращение в навозного жука.

— Так это реинкарнация? В этом все дело?
Айзек Харрис вздыхает.
— Вы все время задаете этот вопрос, и я все время отвечаю: не совсем.
— Но я умер?
— Вы чувствуете себя мертвым?
— Нет, но я видел белый свет.
— Ах да, знаменитый белый свет. Вы были там, а теперь вы здесь. Одну минутку.
Харрис копается в бумагах на столе, не находит нужной и начинает искать в ящиках. Вытаскивает несколько папок и выбирает одну. Открывает, просматривает пару страниц и кивает.

— Просто освежаю память. Инвестиционный банкир, верно?
— Да.
— Жена и трое детей? Два сына и дочь?
— Все верно.
— Прошу прощения. У меня пара сотен странников, и всех трудно упомнить. Я уже давно собираюсь навести порядок в папках, но этим должна заниматься секретарша, а раз они мне ее не предоставили…
— Кто они?
— Понятия не имею. Вся связь осуществляется через пневмопочту. — Он стучит по трубке. Она покачивается, снова замирает. — Работает на сжатом воздухе. Последнее слово техники.

Билл берет папки со стула для посетителей и вопросительно смотрит на хозяина кабинета.

— Положите на пол, — говорит Харрис. — Пока сойдет. На днях обязательно наведу порядок. Если, конечно, дни существуют. Наверное, должны существовать — и ночи тоже, — но кто знает, как оно на самом деле? Сами видите, окон тут нет. Часов тоже.

Билл садится.

— Но если это не реинкарнация, то зачем называть меня странником?

Харрис откидывается на спинку стула и закладывает руки за голову. Смотрит на пневмопочту, которая некогда наверняка являлась последним словом техники. Скажем, в 1911 году, хотя Билл допускает, что она могла использоваться и в 1956-м.

Харрис качает головой и недовольно хмыкает.

— Если бы вы только знали, какими все вы становитесь назойливыми. Судя по папке, это наша пятнадцатая встреча.
— Но я в жизни здесь не был, — возражает Билл. И, подумав, добавляет: — Правда, это не моя жизнь, верно? Это моя загробная жизнь.
— Вообще-то эта жизнь моя. Это вы здесь странник. Вы и другие придурки, которые ходят туда-сюда. Вы выберете одну из дверей и уйдете. А я останусь. Здесь нет туалета, потому что мне больше не нужно справлять нужду. Нет спальни, потому что больше не нужно спать. Я занимаюсь только тем, что сижу и принимаю всяких приходящих болванов. Вы появляетесь, задаете одни и те же вопросы, а я даю одни и те же ответы. Вот такая у меня загробная жизнь. Нравится?

Билл, который в ходе своих изысканий неплохо поднаторел в богословских постулатах, решает, что мысль, посетившая его в прихожей, была верной.

— Вы говорите о чистилище.
— Именно. Вопрос только в том, сколько я здесь еще пробуду. Должен признаться, что, если меня не переведут, я наверняка съеду с катушек, хотя сомневаюсь, что такое в принципе возможно, раз мне не нужны ни сортир, ни кровать. Я знаю, что мое имя вам ни о чем не говорит, но мы уже это обсуждали раньше — не каждый раз, но неоднократно. — Он машет рукой с такой силой, что приколотые к стене листки трепещут. — Это и есть — или был, уж не знаю, как правильно — мой офис при жизни.
— В тысяча девятьсот одиннадцатом?
— В нем самом. Я бы спросил вас, Билл, известно ли вам, что такое «платье-рубашка», но поскольку я знаю, что не известно, скажу: это женская блузка на пуговицах, напоминающая рубашку. На рубеже веков мы с моим партнером Максом Блэнком владели фирмой по пошиву таких блузок. Бизнес прибыльный, но вот работницы — настоящий геморрой. Так и норовили сбежать покурить, а главное — воровали продукцию, которую выносили в сумках или под юбками. Поэтому мы запирали все двери, чтобы они не могли выйти на улицу, пока смена не кончится, а на выходе обыскивали их. Короче говоря, однажды там случился пожар. Мы с Максом спаслись, добравшись по крыше до пожарной лестницы. А многим женщинам не повезло. Хотя, если разобраться, они сами во всем виноваты. Курить было категорически запрещено, а большинство все равно курили, и пожар начался от непотушенной сигареты. Так сказал начальник пожарной охраны. Нас с Максом судили за непредумышленное убийство, но, хвала Господу, оправдали.

Билл вспоминает висящий в прихожей огнетушитель с надписью «Лучше поздно, чем никогда» и думает: «На повторном слушании дела, мистер Харрис, вас признали виновным, иначе вы бы тут не сидели».

— И сколько погибло женщин?
— Сто сорок шесть, — говорит Харрис, — и мне жалко всех до единой, мистер Андерсон.

Билл не поправляет его. Всего двадцать минут назад он умирал в собственной постели, а сейчас потрясен историей, о которой раньше никогда не слышал. По крайней мере, так ему кажется.

— Вскоре после того как мы с Максом спрыгнули с пожарной лестницы, женщины буквально ее облепили. И чертова лестница не выдержала тяжести. Она оторвалась и упала, увлекая за собой с высоты в сотню футов на булыжник пару дюжин женщин. Они все погибли. Еще сорок выпрыгнули из окон девятого и десятого этажей. Некоторые горели. Все они тоже умерли. Пожарные натянули внизу спасательную сетку, но они ее прорывали и разбивались о землю, будто банки с кровью. Жуткое зрелище, мистер Андерсон, действительно жуткое. Кое-кто прыгал в шахты лифтов, но большинство… просто… сгорели заживо.

— Как одиннадцатое сентября, только жертв поменьше.
— Вы всегда это говорите.
— И теперь вы сидите тут.
— Верно. Иногда я задаюсь вопросом, сколько еще мужчин так же сидят в кабинетах. И женщин. Я уверен, что женщины тоже есть. Я всегда придерживался передовых взглядов и не вижу причин, почему женщины не могут занимать, причем работая весьма успешно, низшие руководящие должности. Мы все отвечаем на одни и те же вопросы и занимаемся одними и теми же странниками. Вы можете подумать, что нагрузка становится чуть меньше всякий раз, когда кто-то решает выбрать дверь справа, а не эту, — он показывает на дверь слева, — но нет. Нет! По трубопроводу прилетает новый контейнер — вжик! — и у меня появляется новый придурок взамен старого. А то и два. — Он наклоняется вперед и произносит с чувством: — Это дерьмо, а не работа, мистер Андерсон.
— Моя фамилия Эндрюс, — поправляет Билл. — И послушайте, мне жаль, что вы так это воспринимаете, но бога ради, вы же должны хоть как-то отвечать за свои поступки! Сто сорок шесть женщин! И двери-то заперли вы!

Харрис бьет кулаком по столу.

— Да они нас обирали дочиста! — Он берет папку и трясет ею. — И от кого я это слышу?! Ха! Чья бы корова мычала! «Голдман Сакс»! Мошенничество с ценными бумагами! Прибыли миллиарды, а налоги — с миллионов! Жалкие гроши! А пузырь на рынке недвижимости — это как? Доверие скольких клиентов вы обманули? Сколько людей потеряли все свои сбережения из-за вашей жадности и близорукости?

Билл знает, о чем говорит Харрис, но все эти махинации (ну… большая их часть) проворачивались на куда более высоких уровнях. Он был сам поражен не меньше других, когда все вдруг пошло вразнос. Ему кажется, что главным доказательством его невиновности является статус странника, а вот Харриса обрекли на сидение в этом кабинете. Биллу ужасно хочется сказать, что пустить человека по миру и сжечь его заживо — это две большие разницы, но зачем сыпать соль на рану?

— Давайте оставим эту тему, — говорит он. — Если вам есть что сообщить мне по существу, пожалуйста, приступайте. Введите меня в курс дела, и я вас больше не потревожу.
— Это не я тогда курил, — произносит Харрис тихо и угрюмо. — И не я бросил спичку.
— Мистер Харрис! — Билл чувствует, как стены начинают давить на него. Если бы мне пришлось тут сидеть, я бы точно застрелился, думает он. Правда, если верить Харрису, такого желания у него бы не возникло, как не возникает желания справить нужду.
— Ладно, оставим. — Харрис фыркает, но уже без злости. — А суть дела вот в чем. Если вы выйдете в левую дверь, то проживете свою жизнь еще раз. От А до Я. От старта до финиша. Выйдете в правую — и исчезнете навсегда. Пуф! Погаснете, как спичка на ветру.

Сначала Билл молчит. Он теряет дар речи и не верит своим ушам. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он вспоминает своего брата Майка и несчастный случай, произошедший с ним в восемь лет. Потом почему-то его мысли перескакивают на дурацкую кражу в магазине, которую он совершил, когда ему было семнадцать. Обыкновенная шалость, но не вмешайся тогда отец и не поговори с нужными людьми, на планах учебы в колледже можно было бы ставить крест. А то происшествие с Эннмари в студенческом клубе… он до сих пор с содроганием вспоминает о нем, хотя прошло уже столько лет. И, конечно, самое главное…

Харрис улыбается, и отнюдь не по-доброму. Что ж, выходит, он зря решил, что инцидент между ними исчерпан. А может, Харрис просто мстит ему за то, что он счел его заточение в этой бюрократической камере заслуженным.

— Я знаю, о чем вы думаете, поскольку слышал от вас об этом раньше. О том, как вы с братом в детстве играли в салочки и вы, убегая от него, захлопнули дверь в спальню и случайно отрубили ему кончик мизинца. Как из баловства украли в магазине часы и как отец пустил в ход свои связи, чтобы замять дело…
— Да, чистая биография, никаких правонарушений. Но отец все помнил. И не давал мне забыть об этом.
— И еще была девушка в студенческом клубе. — Харрис берет папку. — Тут, кажется, где-то ее имя. Я стараюсь по мере сил и возможностей обновлять данные в папках, но, может, вы сами подскажете.
— Эннмари Уинклер. — Билл чувствует, как лицо начинает пылать. — Это не было изнасилованием, так что не надо. Когда я навалился на нее, она обвила меня ногами, и если это не говорит о согласии, то я не знаю, что говорит.
— А она обхватывала ногами еще двух парней, которые были на очереди?
Билла так и подмывает сказать: «Нет, но мы хотя бы не сожгли ее заживо».

И все же.
Он мог играть в гольф, копаться в мастерской или обсуждать с дочерью (теперь уже студенткой колледжа) ее дипломную работу — и вдруг подумать об Эннмари. Где она теперь? Чем занимается? И что помнит о том вечере?

Улыбка Харриса превращается в довольную ухмылку. Возможно, работа у него действительно дерьмовая, но кое-что в ней явно доставляет ему удовольствие.

— Вижу, что на этот вопрос вы предпочитаете не отвечать, так давайте двигаться дальше. Вы думаете о том, что измените на новом круге космической карусели. На этот раз вы не прихлопнете дверью мизинец младшего брата, не станете красть часы в магазине в торговом комплексе «Парамус»…
— Это было в торговом комплексе «Нью-Джерси». Уверен, у вас в папке записано.

Харрис пренебрежительно захлопывает папку и продолжает:

— В следующий раз вы не позволите приятелям трахнуть свою подружку, когда она будет лежать на диване в подвале в полубессознательном состоянии. И — главное! — вы действительно отправитесь на прием к врачу, чтобы сделать колоноскопию, а не станете ее откладывать, поскольку теперь понимаете — поправьте меня, если я ошибаюсь, — что смерть от рака куда хуже зонда с камерой в заднице.

Билл говорит:

— Несколько раз я почти решался рассказать Линн о той вечеринке в клубе. Но в последний момент трусил.
— Но будь у вас шанс, вы бы все исправили.
— А будь у вас шанс, разве вы не открыли бы двери фабрики?
— Конечно, открыл бы, только второго шанса не бывает. Жаль вас разочаровывать. — Хотя по виду ему вовсе не жаль. Харрис выглядит усталым. Харрис выглядит скучающим. Харрис выглядит злорадным. Он показывает на дверь слева. — Пройдите в эту дверь — как делали столько раз раньше — и проделайте весь путь заново, начиная с семифунтового младенца, который покидает чрево матери и оказывается в руках доктора. Вас завернут в пеленку и отвезут домой на ферму в центральной части Небраски. Когда ваш отец продаст ферму в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, вы переедете в Нью-Джерси. Там, играя в догонялки, отрубите кончик мизинца своему брату. Вы будете учиться в той же средней школе, изучать те же предметы, получать точно такие же оценки. Вы поступите в Бостонский колледж и фактически станете участником изнасилования в том же подвале студенческого клуба. Вы будете наблюдать, как те же два парня — ваши друзья — будут заниматься сексом с Эннмари Уинклер, и хотя подумаете, что это надо прекратить, у вас не хватит духа. Через три года вы познакомитесь с Линн Десальво, а еще через два — женитесь на ней. Ваша трудовая деятельность будет точно такой же, ваши друзья будут теми же, и кое-какие действия вашей фирмы будут вызывать у вас беспокойство… но вы опять промолчите. Когда вам стукнет пятьдесят, тот же доктор будет уговаривать вас сделать колоноскопию, вы, как всегда, пообещаете решить этот маленький вопрос. Но не решите — и в результате умрете от того же рака. — Широко ухмыляясь, Харрис бросает папку на заваленный бумагами стол. — А потом появитесь здесь в очередной раз, и у нас снова состоится точно такая же беседа. Я бы посоветовал вам выбрать другую дверь и покончить со всем этим, но решение, конечно, за вами.

Билл выслушивает эту краткую проповедь с нарастающим чувством тревоги.
— Я ничего не буду помнить? Совсем ничего?
— Не совсем, — отвечает Харрис. — Вы, наверное, обратили внимание на некоторые фотографии в прихожей.
— Корпоративный праздник.
— Каждый мой посетитель видит снимки, сделанные в год его или ее рождения и узнает кое-какие лица среди множества незнакомых. Когда вы начнете проживать свою жизнь еще раз, мистер Эндерс — если, конечно, вы сделаете именно такой выбор, — при первой встрече с этими людьми у вас будет чувство дежавю, будто вы уже через все это проходили. Что, конечно, соответствует действительности. Вы испытаете мимолетное чувство, почти уверенность, что за вашей жизнью и существованием вообще скрывается нечто большее, чем вам представлялось. Скажем… некая глубина. Но потом это пройдет.
— Но если все остается по-старому и нет никакой возможности изменить что-то к лучшему, зачем мы здесь? Харрис стучит по висящей над корзиной трубе пневмопочты, и та начинает качаться.
— КЛИЕНТ ХОЧЕТ ЗНАТЬ, ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ! ХОЧЕТ ЗНАТЬ, В ЧЕМ СМЫСЛ!

Он ждет. Ничего не происходит. Он складывает руки на столе.

— Мистер Эндерс, когда Иов хотел знать, Бог спросил, где был Иов, когда он — Бог — создавал Вселенную. Думаю, что вы не заслуживаете даже такого ответа. Так что будем считать вопрос закрытым. Итак, что вы решили? Выбирайте дверь.

Билл думает о раке. О боли, которую перенес. Опять испытывать те же страдания… правда, он не будет помнить, что уже проходил через все это. Если, конечно, Айзек Харрис говорит правду.

— Вообще никаких воспоминаний? Никаких изменений? Вы уверены? Откуда вы можете знать?
— Потому что разговор всегда один и тот же, мистер Андерсон. Всегда и со всеми клиентами.
— Меня зовут Эндрюс! — внезапно срывается на крик Билл. Потом продолжает, уже тише: — Если я постараюсь, постараюсь по-настоящему, уверен, что мне удастся за что-то зацепиться. Пусть даже это будет случай с мизинцем Майка. А одного изменения может оказаться достаточно, чтобы… Не знаю…

Например, повести Эннмари в кино, а не на ту проклятую вечеринку?

— Мистер Эндрюс, существует поверье, что до рождения каждой человеческой душе известны все тайны жизни, смерти и Вселенной. А перед самым рождением над младенцем склоняется ангел, прикладывает палец к его губам и шепчет: Тсс! — Харрис дотрагивается до губного желобка. — Согласно поверью, это след от пальца ангела. Он есть у всех людей.
— А вы видели ангела, мистер Харрис?
— Нет, но однажды я видел верблюда. Это было в зоопарке Бронкса. Выбирайте дверь.

Раздумывая, Билл вспоминает рассказ Фрэнка Стоктона «Невеста или тигр», который им задавали прочесть в школе. Там у героя был выбор намного сложнее. Мне надо изменить хотя бы что-то одно, говорит он себе и открывает дверь, ведущую в жизнь. Хотя бы одно.
Его окутывает белый свет возвращения.

Доктор, который осенью не поддержит республиканцев и проголосует за Эдлая Стивенсона (о чем его жена ни в коем случае не должна узнать), наклоняется вперед, будто официант, протягивающий поднос, и выпрямляется, держа за пятки голого младенца. Звонко шлепает его по попке, и тот заходится в крике.
— Миссис Эндрюс, у вас родился здоровый мальчик, — говорит доктор. — На вид около семи фунтов. Поздравляю.

Мэри Эндрюс берет младенца. Целует в мокрые щечки и бровки. Они назовут его Уильямом, в честь ее деда по отцовской линии. Он может стать кем захочет, делать все, что захочет. От этой мысли у нее захватывает дух. Она держит в руках не просто новую жизнь, а целую вселенную возможностей. «Разве может быть что-то чудеснее?» — думает она.

Отзыв «Под куполом» Стивен Кинг

Отзыв «Под куполом» Стивен Кинг

 

Еще раз убеждаюсь в том, что нельзя надеяться на что-то или кого-то, кроме себя. Хотя, бывают случаи, когда и сам себя подвести можешь.

В этот раз я понадеялась на Стивена Кинга, на заманчивое описание и обложку, на экранизацию и гору отзывов. Все это внушило мне убеждение в исключительности и превосходстве романа «Под куполом». И каково было мое разочарование и недоумение, когда надежды рухнули, будто куполом меня накрыли, и в ушах зазвенела тишина.

Чтобы не быть голословной распишу по пунктам, что же огорчило меня в этой книге:

  1. Растянутость. Для такого сюжета хватило бы и рассказа.
  2. Я понимаю, что описан целый городок и его жители, но героев реально многовато и для меня их американские имена звучали на один лад. Исключение составили Барби и Джимми Младший, их было легко запомнить.
  3. С самого начала мне показалось странным указывать в списке действующих лиц собак. В итоге по ходу повествования аудиокниги я запуталась кто есть кто и у кого какая псина.
  4. Утомительный рассказ о заурядных жителях и об их мягко сказать слабых переживаниях. Ну, разве при попадании в замкнутое пространство, хоть и с город величиной человек не начнет бросаться на стены и сходить сума. Мне кажется, что начнет, ну хоть один из сотни. А тут тишина, а те кто все же доходит до ручки как-то уж слишком мирно справляются с собой.
  5. Невероятная концовка выбила меня из колеи совершенно. 80% книги как-то не вяжутся с оставшимися 20-ю %.
  6. Множество бранных слов, перевод которых режет слух.

Ключевая задумка Кинга показалась мне интересной, но не додуманной, оконченной на полуслове. Все это было придумано Стивеном в далеком 76-ом году. Спустя 30 лет он решил воплотить идею и написал «Под куполом». Мне кажется, стоило  еще подождать годик или два, до прояснения «неба» над куполом.

В целом роман «Под куполом» на троечку! Правда хотелось большего, особенно в той части книги, где открывается создатель купола. Но, увы.

«Кадиллак» Долана

«Кадиллак» Долана Стивен Кинг

(далее…)

Отзыв «Худеющий» Стивен Кинг

Отзыв «Худеющий» Стивен Кинг

Как быстро можно сбросить вес использую древнюю цыганскую диету? Для этого потребуется сбить 1 бабушку, отмазаться от наказания, встретиться со старым цыганом. Похудательный коктейль готов!

Интересно, Кинга действительно так заботит ожирение американской нации или он хотел сказать этим что-то другое. Если обдумать 1 вариант, то в общем-то Стивену удалось убедить читателя в том, что еда это своего рода проклятие и от него нужно немедленно избавляться. Иносказательно «отдать проклятие другому», но гуманнее выкинуть в помойное ведро.

Второй вариант, к которому я склоняюсь гораздо больше, это тема отчуждения от людей не похожих на нас.

Цыгане — их веками избегают во всех странах, опасаясь кочующего народа. А так ли они опасны в действительности, может, есть кто-то и по страшнее, например, мафиози и наркодиллеры.

Чересчур худые или толстые вызывают в людях отвращение. Боязнь, что можно заразиться таким недугом. Худобу и ожирение порицают и все больше вталкивают в наши головы стандарты красоты, но заметьте, они постоянно меняются.

Видящие по-другому ситуацию личности непременно вызовут в вас агрессию. Вам захочется навязать другой взгляд, как и происходит это в книге.

Чужаки безосновательно кажутся нам угрозой, а некоторых близких мы считаем порядочными гражданами. А между тем ваш друг и по совместительству семейный врач нюхает коку между приемами. Вы-то ему доверяли свою жизнь 20 лет к ряду.

Как-то мне сказали, что Стивен Кинг не лжет и это оказалось правдой! «Худеющий» не открывает каких-то сверхъестественных веще, а прямо заявляет о проблемах общества.

Вскоре появятся еще рецензии на книги Стивена Кинга.

«Расследование доктора Уотсона» Стивен Кинг

Аудиорассказ «Расследование доктора Уотсона» Стивен Кинг

  • Скачать: mp3
  • Автор: Стивен Кинг
  • Исполнитель: —
  • Длительность: 1:40:36

В закрытой комнате находят труп богатого мужчины, который и так вскоре должен был скончаться. Кому же понадобилась его смерть и как убийца смог скрыться с места преступления из закрытой комнаты.

Рецензия на рассказ в аудиоформате пишется немного труднее, чем на печатное произведение, так как нужно учесть множество деталей озвучки и других присущих только ей элементов. Book1mark попробует для вас описать необычный для Стивена Кинга рассказ в детективном жанре, который по сути своей является фанфиком на Шерлока Холмса.

Озвучен рассказ мужским голосом, как раз подходящим на роль Уотсона. Так же добавлены саундтреки в стиле начала 19 века. Прочтение гладкое без явных огрехов. Читал «Расследование доктора Уотсона» настоящий профессионал.

Стилистика рассказа выдержана в соответствии с первоисточником, а именно «Записки о Шерлоке Холмсе» Конан Дойля. Главных персонажей мы уже знаем. Но в этот раз основным действующим лицом является Уотсон, это первое и последнее расследование, которое он смог раскрыть быстрее, чем Холмс. Вышло это не случайно, просто Шерлока вывел из строя злосчастный недуг, и Уотсон успел перехватить инициативу. Как ему это удалось, конечно, благодаря психологии и детальному изучению места преступления.

Талантливый человек, как говориться, талантлив во всем. Так и Стивен Кинг виртуозно пишет рассказы в жанрах ужасы, детектив и классический детектив.

Аудиорассказ Бабуля

Аудиорассказ «Бабуля» Стивен Кинг

  • Скачать:   mp3
  • Название: «Бабуля»
  • Автор: Стивен Кинг
  • Исполнитель: Олег Булдаков
  • Длительность: 1:28:07

Наверняка, каждому из нас с вами в детстве, приходилось оставаться дома. И не всегда одним. Ведь у каждого из нас есть кто-то способный позаботиться о том, чтобы мы смогли бы комфортно провести время, в компании близкого нам человека. Да, именно близкого. А давайте представим ситуацию, в которой мама оставляет маленького мальчика ухаживать за своей престарелой бабушкой. Специфика самого рассказа заключается в том, что даже оставаясь наедине с недвижимым человеком, испытываешь легкий страх. Конечно, Кинг знал это, поскольку он мастак подмечать очень многое.

В этом рассказе показано, какие могут быть страхи у маленького ребенка, оставшегося одного дома, и ухаживающего за больной старой бабушкой. Эта линия остается на протяжении практически всего рассказа. Из нее мы узнаем самые страшные мысли, посетившие маленького мальчика в тот злополучный день. А вдруг недвижимая бабушка — уже и вовсе не бабушка? Или того хуже — совсем и не человек. Звучит, конечно, странно. Однако сознание маленького ребенка — это целый неизведанный мир, в котором разобраться бывает практически невозможно. И, тем не менее, если все эти мысли, одновременно, спонтанно выскочат наружу — получится то, что мы с вами назвали бы леденящим душу ужасом. Ужасом, понятным только лишь одному главному герою, но прослушивая «Бабулю», он становится ясен и нам. Страх и боязнь ничто, по сравнению с тем, что возникает или видишь воочию.
Благодаря отменному прочтению Олега Булдакова, и атмосферности, как самого произведения, так и музыкального сопровождения — аудиорассказ погружает нас в мир, который, возможно, заставит всколыхнуться, пусть даже не на долго, собственные детские страхи и переживания. А вот оправданы ли они — это и предстоит выяснить читателю.

Отзыв на печатную версию тут.

«Бабуля» Стивен Кинг

«Бабуля» Стивен Кинг

Смело можно объявить этот рассказ самым страшным из сборника «Команда скелетов». Рассказ ведет мальчик, которому пришлось по неким обстоятельствам остаться с бабулей дома. Бабуля прикована к постели и не может навредить, но его все равно страшит лишь мысль о том, что бы войти в комнату к ней. Как на зло за окном разыгралась буря, и мама все никак не приедет из больницы. А бабуля, кажется, умерла!

Невероятно напряженная атмосфера этого рассказа обязательно заставит вас испугаться. Стивен Кинг нагнетает обстановку с каждой строкой, а читатель в ожидании зажмуривает глаза и видит туже картинку.
В глубине рассказа поднимается важный семейный вопрос, а именно отношения между братьями. Как они на виду выглядят приличными мальчишками, и как за дверью своей комнаты дерутся и пугают друг друга. У мамы мальчиков тоже есть сестры, которые спихнули на нее странноватую мать, не желая за ней ухаживать. Что же в действительности твориться в этой семье?!
От рассказа «Бабуля» вам точно станет не по себе.

Бабуля

Мама Джорджа пошла к двери, но остановилась у порога и, поколебавшись, вернулась. Она взъерошила волосы сыну:– Я не хотела бы, чтоб ты волновался. Все будет в порядке. И Бабуля тоже.– Конечно, все будет о’кей. Передай Бадди, чтобы держал хвост пистолетом.

– Что-что, извиняюсь?

Джордж улыбнулся:

– Пусть будет паинькой.

– А, забавно. – Она улыбнулась рассеянно: – Джордж, ты уверен…

– Все будет ОТЛИЧНО.

«Уверен – в чем? Что не боишься остаться один с Бабулей? Она это хотела спросить?»

Если это, ответ будет, конечно, отрицательным. В любом случае, сейчас ему уже не б лет, как тоща, когда они только переехали в Мэн, чтобы ухаживать за Бабулей. Он заплакал, когда Бабуля отозвала свои тяжелые полные руки от белого кресла, пропахшего яйцами-пашот и сладкой пудрой, которую мама втирала в морщинистую кожу старухи. Бабуля подняла руки, ожидая, что он подойдет к ней, чтобы заключить его в объятия, прижать к своему огромному тяжелому телу – а он разревелся. Бадди подошел – и ничего, остался жив… но Бадди на 2 года старше. А теперь он сломал ногу и лежит в госпитале в Левинстоне.

– У тебя есть номер телефона доктора, если ВДРУГ что-то произойдет. Но он, надеюсь, не понадобится, так?

– Разумеется, – ответил Джордж и почувствовал сухой комок в горле. Он улыбнулся. Выглядит ли эта улыбка естественной? Да, конечно. Разумеется. Он ведь вовсе не боится Бабули. И ему уже далеко не 6 лет. Маме нужно пойти в больницу навестить Бадди. А он должен остаться здесь и быть умницей. Остаться с Бабулей – пожалуйста, без проблем.

Мама опять направилась к двери и, поколебавшись, снова вернулась, улыбаясь своей рассеянной, никому особо не адресованной улыбкой: – Если она проснется и попросит чаю…

– Я в курсе, – ответил Джордж.

Он видел, какое волнение и даже испуг пытается скрыть мать за этой улыбкой. Она очень беспокоилась о Бадди и его дурацкой Лиге, тренер которой позвонил и сказал, что Бадди сломал ногу во время игры. Джордж только пришел из школы и ел на кухне пирожные с колой, когда мама, задохнувшись от волнения, воскликнула:

«Что? Бадди?!.. И насколько серьезно?». Потом осторожно положила трубку на рычаг…

– Я все это знаю, мамочка. Я в курсе. Иди спокойно. – Ты молодец, Джордж. Не бойся. Ты ведь не боишься Бабулю?

– Ха! – победно ухмыльнулся мальчик. Великолепная улыбка человека, которому уже далеко не 6 лет, который в курсе дела и держит хвост пистолетом. Замечательная голливудская улыбка, скрывающая ca собой пересохшее горло, словно забитое шерстяными комками.

– Передай Бадди, мне очень жаль, что с ним такое случилось.

– Хорошо, – ответила мать и в который раз направилась к выходу. В окно светило солнце, и в лучах плясали пылинки.

– Слава Богу, мы взяли спортивную страховку, правда, Джордж? Я не знаю, что мы теперь делали бы без нее. – Передай Бадди, я желаю ему скорого выздоровления. Мама опять улыбнулась. Обаятельная пятидесятилетняя женщина с поздними сыновьями: старшему 13, младшему 11 лет. Дверь приоткрылась, и холодный октябрьский ветер ворвался в комнату. – И помни, доктор Арлиндер…

– Да, конечно. Теперь иди, а то Бадди наложат гипс до твоего прихода.

– Она будет спать все время, я надеюсь… Держись, сынок. Я очень люблю тебя. Ты у меня молодец! – На этом мама закрыла дверь.

Джордж подошел к окну и увидел, как она спешит к машине (старый Додж-69, потребляющий слишком много топлива) по дороге роясь в сумочке в поиске ключей. Теперь, когда она вышла из дома и не знала, что сын смотрит в окошко, улыбка исчезла. Мать выглядела усталой и потерянной, она боялась за Бадди. А Джордж волновался за нее. К брату он не испытывал особо светлых чувств. Бадди никогда не был слишком любезен и заботлив. Любимым его развлечением было повалить Джорджа на пол, усесться сверху и колотить его по лбу ложкой – Бадди называл это Пыткой Краснокожих и смеялся, как дебил. Иной раз он продолжал эту процедуру до тех пор, пока Джордж не начинал плакать… Или тот незабываемый случай, когда ночью в спальне Бадди слушал так внимательно горячий шепот брата о его симпатиях к Гови Макардл, а на следующее утро бегал по школьному двору и орал во всю глотку «ТИЛИ-ТИ-ЛИ-ТЕСТО, ЖЕНИХ И НЕВЕСТА!» Конечно, сломанная нога не изменит манер такому братцу, но Джордж предвкушал хотя бы временное спокойствие. «Ну-ну, посмотрим, как ты будешь устраивать Пытку Краснокожих с загипсованной ногой. И каждый день, детка!» Додж остановился. Мама посмотрела налево и направо, хотя никакого транспорта на пыльной дороге не предвиделось. Ей предстояло проехать 2 мили до асфальтовой дороги, и потом еще до Левинстона 19 минут. Машина, поурчав, скрылась из виду. Чистый прохладный октябрьский воздух замутился поднятой пылью, затем она стала медленно оседать. Он остался один.

С Бабулей.

Джордж сглотнул слюну:

«Эй, спокойно! Без истерик! Все будет в норме, так?»

– Так! – сказал вслух Джордж и прошелся взад-вперед по маленькой залитой солнцем кухне. Он посмотрел в стоящее на холодильнике зеркальце: симпатичный паренек с веснушками на носу и щеках и живым веселым блеском темно-серых глаз.

С Бадди случилась эта неприятность, когда он играл со своей Лигой в чемпионате 5 Октября. Команда Джорджа – Тигры – пролетела в первый же день… «Бедные деточки! Бедные ЩЕНКИ!», – восклицал Бадди, когда Джордж, весь в слезах, покидал поле. А теперь он сломал ногу. Если бы мама не переживала так из-за этого, Джордж был бы абсолютно счастлив.

На стене висел телефон, рядом с ним табличка для записей с закрепленным карандашом. В верхнем углу таблички добрая деревенская бабушка с розовыми щеками и смешной парик, и она говорит: «Не забудь, сынок!». На табличке маминым почерком написан телефон доктора Арлиндера: 681-4330. Мама написала его не сегодня. Номер появился здесь еще 3 недели назад, когда у Бабули опять были «заскоки». Джордж поднял трубку и прислушался:

– Так и сказала ей: «Мейбл, – говорю, – если ты будешь продолжать с ним…»

Джордж положил трубку. Генриетта Додд. Генриетта всегда была на проводе, и в любое время можно было услышать душещипательные истории и уйму сплетен. Однажды мама выпила вина с Бабулей после того, как у Бабули начались ее «заскоки», доктор Арлиндер запретил алкоголь; перестала пить и мама – а жаль: она становилась очень веселой и рассказывала забавные истории из своего детства, и мама сказала тогда: «Стоит Генриетте открыть рот, как все ее внутренности лезут наружу». Бадди и Джордж расхохотались, а мама поднесла палец к губам и шепнула: «Не говорите никому, что это мои слова!», и тоже засмеялась. И они втроем сидели за столом на кухне и смеялись, пока не разбудили Бабулю, и она начала кричать высоким пронзительным голосом: «Руфь! РУ-У-УФЬ». Мама помрачнела, вышла из-за стола и подошла к Бабуле.

Сегодня Генриетта Тодд могла говорить все, что ей угодно. Джордж просто хотел проверить, работает ли телефон. Две недели назад был сильный ветер, и с тех пор линия плохо срабатывала.

Джордж опять взглянул на добрую деревенскую бабушку из картона. Он хотел бы, чтоб и у него была такая. Но Бабуля была огромная, жирная, слепая. И эти ее «заскоки»… Когда они наступали, бабуля могла вести долгие разговоры одна в пустой комнате, звать каких-то людей, которых здесь нет и выкрикивать непонятные, лишенные смысла слова. Во время последнего из «заскоков», не так давно, мама вдруг побледнела как мел и ворвалась к Бабуле в комнату, крича, что та должна немедленно заткнуться, заткнуться, ЗАТКНУТЬСЯ!!! Джордж очень хорошо помнил этот эпизод, и не только потому, что он впервые видел маму так кричащей. На следующий день было странное происшествие: кто-то обнаружил, что было разрушено Бирчское кладбище, что на дороге в Майн. Перевернуты могильные камни, памятники, сорваны старинные XIX века ворота, а некоторые могилы будто даже вскопаны. «Осквернение». Так назвал это мистер Бурдон, директор школы, собравший учеников на лекцию о Злостном Хулиганстве и что Это Вовсе Не Смешно. Придя домой вечером, Джордж спросил Бадди, что такое ОСКВЕРНЕНИЕ, и получил ответ, что это значит раскапывать могилы и писать на гробы. Джордж не очень поверил в такое объяснение… но случай запомнился…

Когда у Бабули бывали «заскоки», она становилась шумной, но обычно она редко вылезала из своей кровати – огромная, неповоротливая, в резиновом поясе и подгузниках под своей вечной ночной рубашкой. Лицо изрыто морщинами, блеклые голубые глаза пусты и неподвижны. Сперва Бабуля не была совсем слепой, но со временем она ослепла, и первое время у ее белого кресла стояли двое помощников, чтобы помочь ей добраться до ванной или постели. Весила она в то время, пять лет назад, добрые сотни фунтов… Она поднесла руки, и Бадди, тогда восьмилетний, спокойно подошел. Джордж отпрянул и разревелся… «Но теперь-то я ничего не боюсь, – думал он, шлепая кедами по кухонному полу. – Ни капельки. Она просто старая женщина со своими странностями».

Он налил воды в чайник и поставил его на медленный огонь. Взял чашку и бросил в нее специальный пакетик чая из трав, который пила Бабуля. На случай, если она проснется и захочет чаю. Джордж отчаянно, до безумия надеялся, что этого не произойдет. Ведь ему придется подойти к ней, сесть рядом на больничную кровать, подавать чашку, видеть беззубый рот, прилепившийся к краю, слышать хлюпающие звуки и сопение… А иногда она сползает с кровати, и тогда нужно поднять ее; сухая кожа покрывает жирное тело, как будто поднимаешь бурдюк с водой, и слепые глаза смотрят на тебя… Джордж облизал губы и подошел к столу. Осталось еще одно пирожное, но ему не хотелось есть. Он без энтузиазма взглянул на валяющиеся тут же учебники… Нужно пойти и посмотреть, как там Бабуля. Нужно было сделать это сейчас. Не хочется.

Джордж сглотнул слюну, пытаясь хоть как-то убрать сухость в горле, будто забитом шерстью. «Я не боюсь Бабулю. Я подойду, если она протянет руки, чтобы заключить меня в объятия. Что с того? Просто старая женщина. Она старенькая, поэтому случаются „заскоки“. Вот и все. Подойду к ней и не буду бояться. Как Бадди.

Он двинулся к дверям ее комнаты: лицо искривлено, как от горькой пилюли, губы сжаты так сильно, что даже побелели. Он заглянул осторожно в дверь и увидел Бабулю. Седые волосы разметались по подушке, как корона, беззубый рот приоткрыт, подбородок чуть шевелится – медленно, так медленно, что приходится с минуту наблюдать за ней, чтобы увидеть, что она жива. «О Боже, что если она умрет, пока мама в больнице? Не должна. Нет! А если все-таки умрет? Не будет этого, с чего ты взял?! А если… Перестань ныть, наконец!!!».

Бабуля шевельнулась во сне, и морщинистая желтоватая рука с длинными желтоватыми пальцами чуть царапнули покрывало. Джордж отпрянул за дверь, сердце его билось так, что чуть не выпрыгивало из груди. «Что случилось, идиот? Она спокойно спит. Не нервничай».

Он пошел на кухню взглянуть на часы. Если мама отсутствует часа полтора, можно уже ждать ее обратно… Q, Боже! Не прошло и двадцати минут, как она вышла из дому; конечно, она еще даже не в Левинстоне, и нет никаких оснований надеяться на скорое возвращение. Никаких. Джордж стоял посреди кухни, прислушиваясь к тишине. Он слышал едва различимое гудение холодильника, шорох ветра за окнами, а где-то за закрытой дверью – легкое поскребывание длинных желтых ногтей о покрывало. Бабуля ворочалась во сне. Джордж сжался в сплошной комок нервов и испустил неслышный вопль: «Господи Боже пусть скорее придет мамочка». Он попробовал успокоиться. Сел на стул, взялся за пирожное… Можно, конечно, включить телевизор, но звук может разбудить Бабулю, и последует назойливый громкий крик высоким голосом: Руфь! РУ-У-УФЫ Мой чай!». Джордж провел сухим языком по еще более сухим губам и приказал себе не быть таким щенком. Старая женщина 83-х лет, она не собирается ни с того ни с сего сейчас умереть и не хочет вылезти из кровати и погнаться за ним. Бред. Джордж снял телефонную трубку:

– …и причем она ДАЖЕ знала, что он женат! Представь, Кори! Ну, я тогда и говорю…

Джордж догадался, что Генриетта говорит с Корой Симард. Темы их бесед были известны наперечет: кто-кому что сказал на вечеринке или церковной службе, кто кого пригласил на уик-энд, ЧТО ЭТО ОН (ОНА) О СЕБЕ ВООБРАЖАЕТ, и далее в этом роде. Джордж и Бадди однажды спрятались за угол ее домика – в безопасности – и стали кричать: «КОРА-ДОРА-ПОМИДОРА-СЪЕЛА-ШЛЯПКУ-МУХОМОРА!» И если бы мама об этом узнала, она бы их убила. Обоих. Но сейчас Джордж был рад, что Кора с Генриеттой на проводе. Пусть говорят хоть до позднего вечера: приятно слышать человеческий голос в этом пустом доме… а в общем-то, он никогда ничего не имел против Коры. Однажды Бадди толкнул его, и он расшиб Себе коленку. Дело было прямо перед домом Коры. Она вышла, смазала Джорджу ссадину, залепила пластырем, дала мальчикам по пирожному и болтала все время не переставая. Джордж готов был сквозь землю провалиться со стыда. Зачем он тогда дразнил ее?!

Он взял книгу для чтения, повертел ее в руках и отложил. Он прочитал ее уже давно и знал едва ли не наизусть все изложенные там истории, хотя занятия в школе всего месяц как начались. Он преуспевал в этом больше, чем Бадди, но Бадди был первым в спорте. «А теперь не будет. Некоторое время. Пока нога в гипсе. Так-то!» – подумал Джордж почти удовлетворенно. Он взял учебник истории, раскрыл его и начал делать задание – но ничего не лезло в голову. Он встал и пошел посмотреть на Бабулю. Желтая рука спокойно лежала на покрывале. Рот приоткрыт. На белоснежной наволочке желтовато-серое лицо в короне седых волос казалось бледным умирающим солнцем. Но не так, совсем не так должны выглядеть старенькие бабушки – ни тени умиротворенной мудрости, спокойствия. Она выглядела зловещей и… и опасной?

Да, пожалуй. Как притаившийся краб, который готов в любой момент к атаке -и уж из его-то клешней добыча не ускользнет… Джордж хорошо помнил, как они приехали в Кастл-Рок заботиться о Бабуле, когда Дедуля умер. До этого мама работала в прачечной в Стратфорде. Дедуля был моложе Бабули на три или четыре года. Он был плотником и работал до самой смерти. С ним случился сердечный приступ.

А Бабуля всегда была энергичной, просто вулканической женщиной. Лет пятнадцать она преподавала в школе, успевая рожать детей и сражаться с Церковным Собранием, которое посещала их семья – Бабуля, Дедуля и все 9 детей. Мама говорила, что Бабуля перестала посещать церкви и решила прекратить работать, но однажды Джордж услышал совсем иную историю. Около года назад приезжала Тетя Фло. Мама засиделась с сестрой допоздна, и Джордж с Бадди, подслушивавшие под дверью, узнали, что Бабулю выкинули с работы и выгнали из.церкви, причем это было связано с какими-то «книгами». Как за книги можно кого-то выгонять с работы, и что это могут быть за книги, Джордж никак не мог взять в толк. И когда они вернулись в спальню, он спросил об этом Бадди.

– Книги разные бывают, кретин!

– Да, а какие именно?

– Мне-то почем знать! Спи!

Тишина. Джордж задумался, затем окликнул:

– Бадди!

– Ну чего тебе, черт возьми?

– Почему мама говорила нам, что Бабуля сама оставила работу и церковь?

– Это скелет в шкафу, вот почему. А теперь спи, и ни слова больше.

Но как можно было заснуть после этого?! Джордж, затаив дыхание, смотрел на полированную дверцу шкафа. Сейчас она откроется, и в лунном свете предстанет перед ним скелет, настоящий скелет, он будет скалить зубы и греметь косточками. А Джордж не сможет даже закричать от страха… Но что делает скелет в шкафу с книжками? Джордж провалился в беспокойный, странный сон. Ему грезилось, что его, снова шестилетнего, хочет обнять Бабуля. Слепые глаза смотрят в пустоту, и пронзительный голос спрашивает:

«Руфь! Где малыш? Почему он кричит? Я хочу запереть его в шкаф… со скелетом…»

Джордж потом долго обдумывал услышанное, и через месяц после отъезда Тети Фло решился подойти к маме и все рассказать. Он уже знал, что такое «скелет в шкафу». Школьная учительница миссис Риденбейгер сказала, что это значит какая-то семейная тайна, скандал, о котором люди будут болтать много лишнего.

– Как болтает Кора Синард, да? – спросил Джордж. Миссис Риденбейгер закусила нижнюю губу и отвернулась, скрыв лицо в ладонях. Затем проговорила:

– Ну да, Джордж… хоть и не хорошо так говорить, но именно так!

Когда он рассказывал все маме, лицо ее оставалось спокойным, но руки ее переставали перебирать колоду карт:

– Ты думаешь, что поступил хорошо, Джордж? Теперь ты и твой брат будете подслушивать все мои разговоры? Джордж понурил голову:

– Мы очень любим Тетю Фло, мамочка. Мы просто хотели послушать ее подольше. Это было действительно так. – Идея принадлежала Бадди?

Конечно, мама угадала, но Джордж вовсе не хотел, чтобы Бадди оторвал ему голову за ябедничество. – Нет, я предложил.

Мама долгое время сидела молча, затем снова начала перебирать карты.

– Возможно, пришло время сказать правду, – произнесла мама. – Мне кажется, ложь не лучше твоего подслушивания, а мы так долго врали вам о нашей Бабуле. Мы врали и себе, пожалуй. Она говорила с неожиданной горечью, резко, казалось, слова, которые ей приходится произносить, обжигают. – Хватит с меня. Я вынуждена жить с ней, и мне надоело лгать своим детям. И мама рассказала ему, как Бабуля с Дедулей поженились, и у них родился мертвый ребенок. А через год еще один. Тоже мертвый. И доктор сказал Бабуле, что лучшее, что она может сделать, – вовсе не иметь детей. Потому что они все будут мертворожденными. И в конце концов один из них не сможет покинуть утробу – тогда может умереть и сама Бабуля. Так сказал доктор. А вскоре появились КНИГИ. – Книги о том, как рожать детей? Но мама не ответила. Она не сказала, что это были за книги, где Бабуля взяла их, что она с ними делала. Факт тот, что после этого она забеременела и родила живого и здорового ребенка – дядю Ларсона. И продолжала преспокойно рожать здоровых детей. И ни один из них не умирал в утробе или сразу после появления на свет. Однажды Дедуля уговаривал ее попробовать, нельзя ли обойтись без книг – но Бабуля и слышать об этом не захотела.

– Почему? – спросил Джордж.

И мама задумчиво ответила.

– Потому что КНИГИ стали для нее значить столько же, сколько и дети… даже больше. Гораздо больше.

– Я не понимаю этого!

– Я не вполне уверена, что сама все понимаю, я тогда была совсем маленькой… В общем, книги приобрели некое влияние над ней. И она сказала, что больше не хочет слышать никаких разговоров на эту тему. Разговоры прекратились. Бабуля всегда была главой семьи.

Джордж захлопнул книгу и поглядел на часы. Почти пять. Желудок его был пуст и требовал пищи. Джордж с ужасом подумал, что если мама не придет после шести, Бабуля может проснуться и потребовать свой ужин. Мама не давала никаких инструкций на эту тему. Возможно, она слишком беспокоилась о Бадди. Ну ничего, можно достать из холодильника один из мороженных полуфабрикатов, лежащих там специально для Бабули. Она ела специальную пищу – без соли, предписание врача – и еще тысячу разных порошков и пилюль.

А он может довольствоваться остатками вчерашних макарон с сыром. Если влить немного бульона, все будет о’кей. Джордж достал из холодильника макароны, вывалил их в кастрюльку и поставил на плиту рядом с чайником, терпеливо ожидающим своей очереди. Ведь в любой момент Бабуля может проснуться и захотеть своего чая с травами… Джордж налил себе молока и снова снял телефонную трубку:

– … я глазам своим не поверила, когда это увидела! Представь себе, она… – Генриетта вдруг замолчала, затем спросила другим тоном, резкой язвительно: – Интересно было бы знать, кто это нас подслушивает?! Джордж спешно положил трубку на рычаг. Уши его горели. «Дурак, на линии шесть смежных номеров. Никто не заподозрит тебя». Но в любом случае подслушивать дурно. Даже если ты делаешь это вовсе не из любопытства, а лишь для того, чтобы услышать человеческий голос. Когда совершенно, абсолютно необходимо знать, что ты не один на свете. И в этом пустом доме. С Бабулей, которая выглядит… успокойся, прекрати!

… которая выглядит как подстерегающий добычу краб, из цепких клешней которого никто никогда не спасется.

За окнами быстро темнело. Джордж налил себе еще молока.

Мама родилась в 1930-м, затем в 1932-м тетя Фло, потом дядя Франклин в 1934-м. Дядя Франклин умер в 1948-м от разорвавшегося аппендикса, и мама до сих пор иногда плакала, вспоминая о нем. Она доставала его фото и говорила, что обидно и глупо умирать от аппендицита. Мама любила дядю Франклина больше других своих братьев и сестер. Она сказала как-то, что Бог подло поступил, когда забрал Франклина.

Джордж выглянул в окно. Над холмами вдали заходящее солнце покрывало все легкой позолотой. Тени на лужайке перед домом становились глубже и чернее. Надвигалась ночь… О, Господи, если бы Бадди не сломал свою чертову ногу! Мамочка сейчас была бы дома и готовила бы на ужин что-нибудь вкусненькое. Они смеялись бы и болтали все вместе, а потом перекинулась бы в картишки или еще чем-нибудь занялись…

Джордж включил свет в кухне, хотя в этом не было особой необходимости. Потом сделал поменьше огонь под макаронами… Мысли его все время возвращались к Бабуле, сидящей в своем белом кресле, похожей на большого жирного червяка. Седые пряди волос свисают до плеч, руки протянуты в ожидании Джорджа – а он прячется за маму, всхлипывая.

– Пошли его сюда, Руфь. Я хочу обнять его.

– Он немного испугался, маменька. Сейчас успокоится и подойдет.

(Но голос мамы тоже был взволнованным и… и чуть испуганным…)

Мама? Испугана? Джордж остановился: было ли это на самом деле? Бадди говорил, что память часто играет с нами странные штучки. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ли она волновалась? Да. Это было именно так. Бабуля повысила голос:

– Прекрати, Руфь! Вели мальчику подойти ко мне -я обниму его!

– Нет. Он плачет.

Бабуля медленно опустила руки, на сморщенном лице заиграла бессмысленная старческая улыбка, и она произнесла:

– А правда, он похож на Франка? Ты говорила, он вылитый Франк, да, Руфь?

Джордж снял свой ужин с плиты. Странно, раньше он не помнил этот эпизод так отчетливо, во всех деталях. Может, это тишина прояснила его память? Тишина… и то, что он теперь наедине с Бабулей.

Итак, Бабуля рожала детей и преподавала в школе, доктора были совершенно озадачены, а Дедуля плотничал – да так успешно, что находил себе работу даже в период Великой Депрессии. И вот, люди начали говорить…

– Что говорить? – спросил Джордж.

– Ничего особенного, – ответила мама, резко собрав карты в колоду. – Они говорили, что твои Бабуля с Дедулей что-то слишком везучие, что они куда удачливее остальных.

И вот тогда-то были обнаружены книги. Мама больше ничего не сказала об этом, кроме того, что был большой скандал, и Бабуле с Дедулей пришлось уехать в Бакстон. Вот и все.

Дети выросли, сами завели детей. Мама вышла замуж за папу, которого Джорж вовсе не помнил, и уехала в Нью-Йорк. Родился Бадди, и в 1969-м родился Джордж, когда они уже переехали в Статфорд. А в 1971 папу задавила машина с пьяным водителем.

Когда с Дедулей случился сердечный приступ, тети и дяди начали переписываться друг с другом. Они, конечно, не хотели сдавать Бабулю в приют. И она не хотела в приют. Конечно, надо было прислушиваться к желаниям этой женщины. Она будет проводить остаток дней своих с одним из детей. А поскольку все дети были замужем или женаты, и никто не горел желанием видеть у себя дома неприятную полусумасшедшую старуху, выбор пал на маму. Она единственная была к тому времени без мужа. Мама пыталась отказываться, но наконец сдалась. Она бросила работу и переехала в Майн ухаживать за Бабулей. Ее братья и сестры купили домик и каждый месяц, сбрасываясь все вместе, присылали чек «на жизнь».

– Ну и втянули же меня братья и сестры в переделку! – сказала однажды мама. Она произнесла это с горькой улыбкой, будто бы и полушутя, но без смеха. Скорее с болью. Джордж знал (Бадди рассказывал ему), что мама пошла на этот шаг потому, что абсолютно все в большой семье, все без исключения родственники уверяли ее, что Бабуля долго не протянет. И действительно: высокое давление, ишемическая болезнь, почечная недостаточность… «Восемь месяцев, не больше» – дружно уверяли тетя Фло, и тетя Стефани, и дядя Джордж (в честь которого назвали Джорджа). «Ну, максимум год…» Однако прошло пять лет. И последний год тянулся, как целое десятилетие. Это продолжалось так долго… Краб на камне, поджидавший… кого? или что?

«Ты знаешь, что надо делать, Руфь, ты знаешь, как ее заткнуть».

Джордж остановился на полпути к холодильнику, из которого намеревался достать полуфабрикат для Бабули. На лбу выступила испарина. Что еще за голос внутри его черепа?

Джордж весь пошел мурашками. Он смотрел на руку, покрытую гусиной кожей, и медленно вспоминал: дядя Джордж. Он приезжал из своего Нью-Йорка с семьей два – нет, три – года назад, на Рождество.

– Она более опасна теперь, когда впала в маразм.

– Джордж, говори тише. Дети дома.

Джордж стоял, положив руку на прохладную хромовую поверхность холодильника и мучительно вспоминая полузабытый эпизод. Да, дома был только он сам, а Бадди убежал кататься на санках с холма. Джордж долго рылся в поисках теплых носок и непромокаемых ботинок, и его ли вина, что дядя Джордж говорил слишком громко? Или, может, он виноват, что мама не прикрыла дверь на кухню! Или его ошибка в том, что Бог не заткнул ему уши, или, на худой конец, не отгородил звуконепроницаемой стенкой? Джордж так не считал, мама и сама говорила после стаканчика-другого вина, что Бог иногда играет грязно.

– Ты знаешь, о чем я, – продолжал дядя Джордж. Его жена и три дочки ушли за рождественскими покупками, и дядя Джордж, оставшись без строгого присмотра, неплохо подвыпил. Он говорил чуть заплетающимся языком, не теряя, однако, своей мысли:

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Ты понимаешь, что случилось с Франком, когда он осмелился ей перечить.

– Джордж, помолчи, или я вылью это пиво тебе в физиономию, успокойся ради Бога!

– Понимаю, она вовсе не хотела этого. Но не удержала свой язык – и вот результат. Аппендикс…

– Джордж, заткнись!

Теперь давно забытый разговор всплыл в памяти во всех подробностях. И Джордж подумал, что Бог, кажется, не единственный, кто грязно играет.

Он наконец вытащил из холодильника ужин для Бабули. Телятина. Варить 40 минут, затем готово к употреблению. О’кей. Чайник на плите. Телятина в пакетике. Если Бабуля захочет чаю – пожалуйста, потребует ужин – он сделает, ничего сложного, все в порядке. Телефон доктора Арлиндера записан – на всякий случай. Он все учел и предусмотрел, так зачем теперь волноваться? Он никогда раньше не был наедине с Бабулей. Никогда. Поэтому и волнуется теперь.

– Пошли мальчика ко мне, Руфь. Пусть подойдет.

– Нет, он плачет.

– Теперь она более опасна, когда впала в маразм. Ты понимаешь, о чем я.

– Мы врали нашим детям о Бабуле.

У Джорджа пересохло во рту. Он набрал себе воды в стакан и отхлебнул немного… Господи, ну для чего память стала вдруг выдавать эти вещи? Эти мысли. Эти воспоминания. Зачем они? Джорджу показалось, что перед ним лежат в беспорядке разбросанные куски мозаики, которые никак не хотят сложиться в единую картину. А может, это и хорошо, что они не складываются? Может, картина бы вышла слишком пугающая? Может…

Из комнаты, где спала Бабуля, донесся странный хриплый клекот. Сдавленный звук, но довольно громкий. Джордж хотел бежать туда, но ноги его словно приросли к линолеуму. Сердце выпрыгивало из груди, глаза расширились. Он не мог и шевельнуться от страха: НИКОГДА, никогда раньше Бабуля не издавала подобных звуков. Да, она была довольно шумной во время «заскоков», и голос у нее был пронзительный и громкий, но ТАКИХ звуков Джордж не слышал. Они повторялись, затихая, переходя в еле слышный шум и – замолкли. Джордж, наконец, обнаружил в себе силы пойти в ее комнату и медленно двинулся туда на все еще непослушных ногах. Глотка его пересохла так, что сглотнуть он вовсе не мог. По лицу стекал липкий пот.

Первое, что он подумал, заглянув осторожно в комнату: Бабуля спит. Мало ли, какой звук она может издать во сне. Может, она все время так шумела, пока они с Бадди были в школе. Ведь он впервые остался один с ней. Это была первая обнадеживающая мысль. А потом он увидел, что морщинистая желтоватая рука, лежавшая поверх покрывала, безвольно свисает вниз. И желтые длинные ногти касаются пола. Беззубый рот открыт, подбородок отвалился – как червоточина в сморщенном яблоке, обнажающая гнилое нутро. Джордж медленно и осторожно сделал пару шагов. Он стоял совсем рядом с Бабулей и внимательно всматривался в ее лицо.

«Ты щенок, – говорил внутри его насмешливый голос Бадди. – Твой мозг играет с тобой скверные штучки. Бабуля спокойно дышит, присмотрись-ка!»

Джордж присмотрелся. Ни малейшего движения.

– Бабуля? – попытался сказать он, но голос не слушался, он издал лишь хриплый шепот, и, сам испугавшись этого звука, отпрянул от постели, прикрыв рот рукой.

– Бабуля! – теперь вышло громче. – Не хотите ли чаю? Бабуля?

Нет ответа. Глаза закрыты. Челюсть отвалилась. Рука висит.

За окном заходящее солнце окрашивало золотым и алым листву деревьев. Он видел ее во всех деталях, видел не здесь, не теперь, а сидящую в белом кресле.

Выражение лица тупое и торжествующее одновременно. Руки протянуты к нему. Джордж вспомнил один из ее «заскоков», когда Бабуля начала кричать: «Гиаши! Гиаши! Гастур-дегрион-йос-сов-ов!» И мама начала подталкивать их к двери, прикрикнув: «Побыстрей пошевеливайся» на Бадди, когда тот замешкался в прихожей в поисках своих перчаток. И Бадди даже остановился на секунду, совершенно ошеломленный, потому что мама никогда раньше не кричала на них. Дети вышли за порог и стояли во дворе, недоумевающие, испуганные. А потом мама позвала их к ужину как нив чем ни бывало. Джордж никогда не вспоминал раньше этот эпизод. Почему-то теперь, глядя на Бабулю, так странно лежащую на своей кровати, с отвалившейся челюстью, он припоминал в мельчайших подробностях тот ужасающий день. Наутро они узнали, что миссис Хэрхэм, жившая неподалеку и иногда посещавшая Бабулю, умерла в своей постели в тот вечер без особых, как сказал доктор, на то причин. Бабушкины «заскоки». «Заскоки».

Эти странные слова, лишенные всякого смысла, незнакомые, напоминающие заклинания. Но ведь заклинания произносят ведьмы. Ведьмы способны и на большее. Разбросанные кусочки мозаики стали складываться в целостную картину. «Магия», – подумал Джордж, и эта мысль пронзила его как молния.

Картина была ясна. Те самые таинственные книги, о которых мама говорила с тетей Фло, слова на неведомом языке, которые выкрикивала Бабуля, ее мертворожденные дети и изгнание из церкви, как и из города – все это складывалось в мозгу Джорджа, как по волшебству, воедино. Выходил неплохой портрет его Бабули, жирной, морщинистой, напоминавшей жабу, обтянутую желтой кожей. Беззубый рот скривился в отвратительной усмешке, взгляд слепых глаз одновременно отсутствующий и пронизывающий, на голове конический черный колпак, увенчанный звездами, расписанный таинственными иероглифами. В ногах черные кошки с глазами желтыми, как янтарь. Он чувствовал запах тления и серы. Видел свет загадочных черных звезд. Слышал пронзительный голос, произносящий странные слова из странных книг, и каждое слово подобно камню. И каждый параграф подобен ночному кошмару, и каждое предложение как пылающий костер.

Джордж смотрел на все это глазами ребенка, но они были открыты для постижения бездонности этой тьмы. Бабуля была ведьмой.

И теперь она умерла. И этот странный звук, который напугал его, звук, напоминающий клекот, был ее предсмертным хрипом.

– Бабуля? – прошептал Джордж, и в голове его пронеслось: «Динь-дон, злая ведьма умерла». Ответа не последовало. Он опасливо поднес ладонь ко рту старухи. Дыхание не чувствовалось. Она лежала неподвижно, и страх снова охватил Джорджа. Неужели… Он вспомнил, как дядя Фрэд учил его слюнявить палец, чтобы определить направление ветра. Он проделал эту операцию – но ни малейшего дуновения, ни слабого вздоха изо рта Бабули не было. Ничего не было. Мальчик ринулся было к телефону звонить доктору Арлиндеру, но остановился. А если на самом деле Бабуля жива, и он окажется в идиотской ситуации из-за своего преждевременного испуга? Нет уж, надо все проверить самому. «Пощупай ее пульс».

Он остановился в дверях и обернулся. Рукав ночной сорочки на свисающей мертвой руке был чуть отвернут, обнажая запястье. Нет, идея не слишком хороша. Однажды после визита к Доктору Джордж решил пощупать себе пульс. Медсестра делала это легко и быстро, но сам он, как ни бился, не смог повторить ее действий. Неумелые пальцы говорили ему, что и сам-то он мертв. Так что лучше не браться за то, о чем не имеешь представления. И потом… ведь придется прикоснуться к Бабуле. От этой мысли Джорджу становилось не по себе. Даже если она мертва… ОСОБЕННО, если она мертва. Джордж стоял в нерешительности на пороге, переводя взгляд с тяжелого неподвижного тела на висящий в кухне телефон. Может, лучше не тратить времени, а позвонить? Или… «Зеркало!»

Ну конечно же, когда дышишь на зеркало, оно запотевает. И в кино доктор подносил его ко рту человека, потерявшего сознание, чтобы проверить, жив ли он. Великолепная мысль! Джордж побежал в ванную и принес зеркало. Он поднес его к самому беззубому рту, почти касаясь губ, и стал считать про себя. Он досчитал до шестидесяти, убрал зеркало и стал внимательно рассматривать его поверхность. Никаких изменений. Ни малейших. Бабуля мертва.

Джордж обнаружил, что он испытывает некоторое сожаление, и даже сам слегка себе удивился. Все мучившие его сомнения отступили на задний план. Возможно, она была ведьмой. А может быть, ему это только показалось, иллюзия, бред, цепь совпадений… Какая теперь разница? Важно одно: она умерла, но все конкретные жизненные вопросы блекнут и исчезают перед пугающим ликом Смерти. Новая для Джорджа взрослая печаль охватила его. Такие переживания оставляют неизгладимый след в душе человека, и только по прошествии многих и многих лет обнаруживает он, как важны для формирования его личности были ощущения, испытанные в далеком детстве, особенно ощущение смерти ли бренности всего земного – пугающее и незабываемое…

Джордж взглянул на Бабулю. Закат раскрасил ее лицо причудливыми переливами бордового с оранжево-красным. Мальчик поспешно отвернулся и пошел в ванную относить зеркало. Теперь надо позвонить. Джордж постарался сосредоточиться, чтобы все сделать правильно. В мозгу его сразу возникла приятная мысль: когда Бадди начнет приставать к нему, дразнить и обзывать щенком, он ответит спокойно: «Я был дома ОДИН, когда умирала Бабуля– и я сделал все необходимое». Вот так-то.

Во-первых, позвонить доктору Арлиндеру. Набрать номер и сказать: «Моя Бабуля умерла. Будьте добры, скажите мне, что мне надо делать дальше?» Нет, не так.

«Я думаю, Бабуля умерла». Это будет лучше. Никто не ожидает, что ребенок разбирается в этих вещах, поэтому лучше не говорить категорично… Или так:

«Я уверен, что Бабуля умерла». Уверен! Самое точное слово… А потом рассказать о зеркале и предсмертном хрипе. И доктор Арлиндер придет, пощупает ей пульс – и что там еще делают доктора? – скажет, что Бабуля мертва, и добавит: «Ты был молодцом, Джордж. Ты действовал решительно и верно.

Позволь тебя поздравить!» А Джордж ответит что-нибудь скромно и с достоинством.

Он сделал два глубоких вдоха, прежде чем снять трубку. Сердце его учащенно билось, но страх, перехватывающий горло, отпустил. Худшее уже произошло. В каком-то смысле это даже легче, чем сидеть на кухне в постоянном напряжении, смотреть на часы, ожидая маму, и знать, что в любую секунду из комнаты может послышаться пронзительный голос… Он снял трубку… телефон не работал. Ни голосов. Ни гудка. Джордж стоял, ошеломленный, с готовыми уже заранее словами: «Простите, миссис Додд, но я должен вызвать доктора», ставшими ненужными теперь… Абсолютная тишина. Звенящая, мертвая тишина – как там, в комнате, где лежит Бабуля. Лежит так спокойно. Так тихо.

Опять мурашки по коже и комок в горле. Джордж переводил взгляд с чайника на плите на чашку с пакетиком трав для Бабули. Никакого чая. Никогда.

Он вздрогнул, повернулся опять к телефону и стал лихорадочно нажимать на рычаг, прислушиваясь, нет ли сигнала. Бесполезно. Мертвая тишина. Мертвая, как…

Джордж с силой бросил трубку на рычаг, и телефон жалобно звякнул. Он спешно схватил трубку: а вдруг все включилось, как по волшебству? Но тщетно: никаких звуков.

Его серд

«Конец всей этой мерзости» Стивен Кинг

«Конец всей этой мерзости» Стивен Кинг

Зачастую ученые, представленные в книгах, наделены недюжим талантом, удачливостью и сумасшествием. Их неординарность направлена на получение абсолютного результата. И они воодушевленные успехами стремятся к Олимпу, не обдумав последствий и вариантов.

Роберт Форной именно такой гений, который находит решение всемирной проблемы — агрессии. Его эксперимент проверен на пчелах и осах, о которых в рассказ подробно упоминается. Но все ли пройдет так успешно?

Стивен Кинг рассказы пишет без ожидаемой положительной концовки, что-нибудь в сюжете да пойдет не так как задумано, а уж дальше ждите беды.  С легкостью насобирав 4 миллиона, Форной реализует свою идею, а что же для него приготовил автор, вам стоит узнать самостоятельно!

 

Конец всей этой мерзости

Я хочу рассказать вам о конце войны, о вырождении человечества и смерти Мессии — написать поистине эпическое повествование, заслуживающее тысяч страниц текста и целой полки томов. Однако вам (если останется кто-то, способный прочитать это) придется довольствоваться сублимированной версией повествования. Инъекция, сделанная прямо в вену, действует очень быстро. Думаю, в моем распоряжении где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости от группы крови. Припоминаю, что моя группа крови — А, это даст мне немного больше времени, но пропади я пропадом, если помню это точно. Если моя кровь принадлежит к группе О, то, мой гипотетический друг, перед вами окажется множество пустых страниц.
Как бы то ни было, думаю, что нужно исходить из худшего и работать как можно быстрее.
Я пользуюсь электрической пишущей машинкой. Разумеется, текстовый редактор Бобби позволяет работать куда быстрей, но нельзя положиться на напряжение вырабатываемого генератором тока, даже если в твоем распоряжении стабилизатор. У меня единственный шанс; я не могу рисковать — принявшись за работу, потом обнаружить, что мое повествование отправилось на компьютерные небеса к компьютерным ангелам из-за падения напряжения в сети или такого его скачка, с каким стабилизатор просто не справляется.
Меня зовут Хауард Форной. По профессии я писатель.
Мой брат, Роберт Форной, был Мессией. Я убил его четыре часа назад, введя ему дозу открытой им субстанции. Он назвал это вещество «калмэйтив» — «успокаивающее».
Правильнее было бы назвать его «весьма серьезной ошибкой», но что сделано, то сделано, и этого уже не переделаешь, как любят говорить ирландцы. Как они говорили на протяжении столетий, и это еще раз доказывает, какие они мудаки.
Черт побери, у меня нет времени, чтобы отвлекаться.
После того как Бобби умер, я накрыл его покрывалом и три часа просидел в коттедже у единственного окна гостиной, глядя на лес. Когда-то отсюда можно было увидеть оранжевое сияние ослепительных дуговых ламп Норт-Конуэя, но это в прошлом. Теперь видны только Белые горы, похожие на темные треугольники, вырезанные ребенком из картона, и бессмысленное множество звезд.
Я включил радиоприемник, пробежался по четырем диапазонам, нашел какого-то сумасшедшего, все еще ведущего передачу, и выключил. Мое сознание настойчиво стремилось к бесконечным милям темных сосен, к этой темной пустоте. Наконец я понял, что пора кончать, и впрыснул себе солидную дозу. Так-то куда лучше. Я всегда работаю лучше, когда неминуемо близится срок сдачи рукописи.
А теперь этот срок появился, могу поклясться Господом.
Наши родители получили то, что добивались: умных детей. Папа специализировался в истории и занял должность профессора колледжа Хофстра, когда ему было всего тридцать. Десять лет спустя он стал одним из шести заместителей директора Национального архива в Вашингтоне, округ Колумбия, и первым претендентом на должность директора. Кроме того, он был очень хорошим парнем — собрал полную коллекцию пластинок Чака Берри [Чак Берри — американский эстрадный певец и гитарист, автор песен 50-60-х годов, звезда рок-н-ролла.] и отлично исполнял блюзы на гитаре. Мой отец занимался подшивкой документов днем, а веселился ночью.
Мама с отличием — magna cum laude — закончила университет Дрю и получила ключ общества «Фи-бета-каппа», который иногда носила прикрепленным к своей мягкой шляпе. Она стала видным бухгалтером в округе Колумбия. Встретила нашего отца, вышла за него замуж и временно прекратила занятия бухгалтерской практикой, когда забеременела вашим покорным слугой. Я появился на свет в 1980 году. К 1984-му она помогала разобраться с налогами нескольким коллегам отца и называла это занятие своим «маленьким хобби». К 1987 году, когда родился Бобби, мама занималась налоговыми проблемами, составляла портфели инвестиций и планировала вложения в недвижимость для целого ряда могущественных людей. Я мог бы назвать их имена, но какое это теперь имеет значение? Они либо умерли, либо превратились в выживших из ума идиотов. Мне кажется, что она зарабатывала «маленьким хобби больше, чем папа на своей работе, но это было не важно -они были счастливы друг с другом. Я бывал свидетелем их ссор, но эти ссоры никогда не были серьезными. Когда я повзрослел, единственная разница между моей мамой и мамами моих приятелей, которую я замечал, заключалась в следующем. Чужие мамы, когда по телику шли мыльные оперы, читали, или гладили, или шили, или говорили по телефону, тогда как моя мама работала с компьютером и записывала цифры на больших зеленых листах бумаги. Я не разочаровал своих спонсоров — на протяжении всего периода обучения в общественной средней школе мои оценки не опускались ниже А и В (насколько мне известно, мысль о том, чтобы отдать нас — меня или брата — в частную школу, даже не обсуждалась). Кроме того, я рано научился писать, причем без малейших усилий. — Свой первый рассказ я продал в один из журналов, когда мне было двадцать лет. В нем говорилось о том, как федеральная армия зимовала в долине Фордж. Этот рассказ приобрел у меня журнал одной из авиалиний за четыреста пятьдесят долларов. Мой папа, которого я так любил, спросил, не продам ли я ему этот чек, выписал мне свой собственный, а чек от журнала авиалинии повесил в рамке над своим столом. Он был настоящим романтическим героем. Если хотите, настоящим романтическим гением, обожающим играть блюзы. Поверьте мне, далеко не у всех ребятишек такое счастливое детство. Нечего скрывать, и он, и моя мать умерли в конце прошлого года в буйном бреду, мочась в штаны подобно почти всем в этом огромном круглом мире, где мы жили. Но я продолжал любить их.
Я был ребенком, — на которого они имели все основания рассчитывать, — послушный мальчик, умный и сообразительный, с немалым талантом, который созрел в атмосфере любви и доверия, преданный мальчик, любивший и уважавший своих мать и отца.
А вот Бобби был не таким. Никто, даже наши родственники, не ожидали, что у меня появится брат вроде Бобби. Никак не ожидали.

***

Я научился ходить на горшок на целых два года раньше Бобби, и это единственное, в чем я опередил его. Но я никогда не испытывал к нему ревности или зависти; это все равно как если бы относительно неплохой подающий в Бейсбольной лиге начал бы завидовать таким асам, как Нолап Райан или Роджер Клеменз. Стоит достичь определенного уровня, и сравнения, вызывающие чувство зависти, просто перестают существовать. Я испытал это на себе и могу сказать вам: наступает момент, когда вам остается только стоять и прикрывать глаза от ярких вспышек.
Бобби начал читать в два года и в три — писать короткие сочинения («Наша собака», «Поездка в Бостон с мамой»). Он писал печатными корявыми буквами шестилетнего ребенка, и это само по себе казалось странным. Стоило не обращать внимание на то, с чем не справлялись его двигательные мускулы, и у вас создавалось впечатление, что вы читаете сочинение талантливого, хотя крайне наивного пятиклассника. С поразительной быстротой он перешел от простых предложений к сложносочиненным и затем сложноподчиненным, осваивая придаточные и определительные предложения с интуицией, которая казалась сверхъестественной. Иногда он путался в синтаксисе и ставил определения не туда, куда следует, но эти ошибки — которые преследуют большинство писателей всю жизнь — исчезли, когда ему исполнилось пять лет.
Его стали мучить головные боли. Мои родители боялись, что у него какое-то заболевание — опухоль головного мозга, например, — и отвели его к врачу. Доктор тщательно осмотрел мальчика, еще внимательнее выслушал и затем сказал родителям, что Бобби совершенно здоров, если не принимать во внимание стресс: он постоянно испытывал разочарование, потому что не мог писать так же хорошо, как работал его мозг. — У вас ребенок, пытающийся выбросить из своего организма умственный почечный камень, — пояснил врач. — Я могу прописать ему лекарство против головной боли, но лучшим лекарством для него будет пишущая машинка.
Тогда мама с папой купили ему электрическую пишущую машинку фирмы «Ай-би-эм». Еще через год ему подарили на Рождество персональный компьютер «Коммодор-64» с текстовым редактором «Уордстар», и головные боли прекратились. Прежде чем перейти к другим проблемам, добавлю, что на протяжении следующих трех лет Бобби считал компьютер подарком Санта-Клауса, который тот оставил ему под елкой. И теперь я припоминаю, что и в этом я его опередил: я перестал верить в Санта-Клауса гораздо раньше.
Мне хочется так много рассказать вам о нашем детстве, и я, пожалуй, кое-что расскажу, но придется поторопиться. Приближается срок завершения рукописи. Ах эти сроки. Однажды я прочитал очень забавный очерк под названием «Унесенные ветром вкратце» со смешным диалогом:
» — Война?
— засмеялась Скарлетт. — А, чепуха!
— Бум! Эшли ушел на войну! Атланта в огне! Ретт вошел и затем вышел!
— Чепуха, — произнесла Скарлетт сквозь слезы, — я подумаю обо всем завтра. Ведь завтра уже будет другой день».
Я задыхался от смеха, когда читал этот диалог. Теперь, столкнувшись с чем-то похожим, я не вижу в нем ничего смешного. Но сами представьте.
— Ребенок с коэффициентом умственного развития, уровень которого не поддается измерению никакими существующими методами? — улыбается Индиа Форной, глядя на своего преданного мужа Ричарда. — Чепуха! Мы создадим обстановку, в которой его интеллект — не говоря об интеллекте его старшего брата, который тоже не так уж глуп, — будет развиваться и дальше. И мы вырастим их как нормальных американских детей, которыми они являются!
Бум! Мальчики Форной стали взрослыми! Хауард, то есть я, поступил в Виргинский университет, с отличием закончил его и стал писателем! Отлично зарабатывает себе на жизнь! Поддерживает хорошие отношения с множеством женщин и спит с доброй половиной из них! Ему удалось избежать всех заболеваний — как половых, так и фармакологических! Купил себе стереосистему «Мицубиси»! Посылает письма домой по крайней мере раз в неделю! Написал два романа, которые были тут же опубликованы и отлично приняты публикой!
— Вот это да, — сказал Хауард, — мне нравится такая жизнь!
Так все и было на самом деле, пока не приехал Бобби (неожиданно, в обычной манере, свойственной безумным ученым) с двумя стеклянными ящиками. В одном было пчелиное гнездо, в другом — осиное. На Бобби была майка наизнанку, он сгорал от желания уничтожить зло на земле и был счастлив, как моллюск в период прилива.
Люди, похожие на моего брата Бобби, рождаются раз в два или три поколения, я так считаю, — это такие, как Леонардо да Винчи, Ньютон, Эйнштейн, ну, может быть, Эдисон. Создается впечатление, что у всех них одна общая черта: эти люди похожи на огромные компасы, стрелки которых бесцельно мечутся длительное время в поисках Северного полюса, а затем навсегда замирают, упершись в него. До того как это случится, такие люди могут заниматься самыми невероятными глупостями, и Бобби не исключение. Когда ему было восемь лет, а мне — пятнадцать, он пришел ко мне и сказал, что изобрел самолет. К этому моменту я знал Бобби слишком хорошо, чтобы просто сказать: «Чепуха» — и выгнать его из своей комнаты. Я пошел вместе с ним в гараж, где стояло это странное сооружение, укрепленное на детской коляске. Оно немного смахивало на истребитель, вот только крылья были скошены не назад, а вперед. Посреди коляски он прикрепил болтами седло, снятое с коня-качалки. Рядом торчал какой-то рычаг. У самолета отсутствовал мотор. Бобби сказал, что это планер. Он попросил меня столкнуть его вниз с вершины холма Карригана — у этого холма самый крутой склон во всем округе Колумбия. Там, посередине склона, вела вниз бетонная дорожка для пенсионеров. Бобби заявил, что она будет его взлетной полосой.
— Бобби, — сказал я, — у твоего чудовища крылья направлены не в ту сторону.
— Нет, — возразил он. — Именно так и должно быть. Я однажды смотрел фильм «Царство дикой природы» о ястребах. Они бросаются сверху на свою добычу и затем, при взлете, меняют . угол крыла, направляя крылья вперед. У них двойные суставы, понимаешь. При таком расположении крыльев увеличивается подъемная сила.
— Тогда почему ВВС не делают их такими? — спросил я, не имея ни малейшего представления о том, что военно-воздушные силы как США, так и России уже проектировали истребители с направленными вперед крыльями.
Бобби только пожал плечами. Он не знал почему, и это его ничуть не интересовало.
Мы пошли на холм Карригана, Бобби уселся в седло от коня-качалки и схватился одной рукой за рычаг. — Разгони меня как можно быстрее, — сказал он.
В его глазах плясали безумные чертики, которые были так хорошо мне знакомы. Господи, даже в колыбели его глаза иногда пылали таким ярким светом. Но я готов поклясться всеми святыми, что никогда не толкнул бы его вниз по бетонной дорожке с такой силой, если бы знал, что все произойдет именно так, как задумал Бобби.
Но я не знал этого и потому разогнал его изо всех сил. Он помчался вниз по склону холма, издавая дикие вопли, словно ковбой, только что вернувшийся с пастбища и скачущий в город, чтобы выпить несколько кружек холодного пива. Какая-то старая дама едва успела отскочить в сторону, Бобби промчался мимо старикашки, опирающегося на палку. На середине спуска он потянул за рычаг, и я, изумленный и перепуганный, увидел, как его хрупкое фанерное сооружение отделилось от тележки. Сначала он парил всего в нескольких дюймах от склона, и на мгновение мне показалось, что сейчас Бобби грохнется вниз. Затем его подхватил порыв ветра, и планер Бобби начал подниматься вверх, словно его тянули на невидимом канате. Тележка свернула с бетонной дорожки и застряла в кустах. Бобби парил уже на высоте десяти футов, затем двадцати, пятидесяти. Он летел над парком Гранта, все время набирая высоту, издавая ликующие крики.
Я побежал за ним, умоляя его спуститься. В моем воображении возникла картина: он падает с этого идиотского седла на дерево или разбивающегося об одну из статуй, в таком изобилии украшающих парк. Не то чтобы я мысленно представлял похороны своего младшего брата; уверяю вас, я чувствовал, что принимаю в них участие.
— Бобби! — кричал я. — Спускайся!
— И-и-и-и! — вопил Бобби. Его голос был едва слышен, но полон наслаждения.
Потрясенные гуляющие, шахматисты, те, что бросали друг другу летающие тарелочки, отдыхающие, погруженные в книги, влюбленные и совершающие пробежку, останавливались и задирали головы вверх.
— Бобби, на этом идиотском седле нет пристяжного ремня! — кричал я. Я употребил более сильное слово вместо «идиотское», насколько припоминаю сейчас.
— С-о-о-ом-м-м-н-о-о-й-в-с-е-в-п-о-о-р-я-я-д-к-е-е… — вопил он в ответ изо всех сил, и я с ужасом понял, что почти не слышу его.
Я бежал по дорожке не умолкая. Не помню ничего из того, что кричал, вот только на следующий день у меня пропал голос и говорить пришлось шепотом. Зато я помню, как пробегал мимо молодого человека в щегольском костюме с жилетом, который стоял возле статуи Элеоноры Рузвельт у подножия холма. Он посмотрел на меня и доверительно заметил:
— Знаете ли, мой друг, у меня чертовски повысилась кислотность.
Я припоминаю, как этот планер странной формы скользил над зелеными купами деревьев, поднимаясь и кренясь, пересекал парк с его скамейками, мусорными урнами и задранными кверху лицами зевак. Я представил, как исказилось бы лицо моей матери и как она начала плакать, если бы я сказал ей, что самолет Бобби, который по всем законам природы вообще не мог летать, внезапно перевернулся в воздушном вихре и Бобби завершил свою короткую, хотя и блестящую карьеру, вдребезги разбившись о мостовую улицы Д.
Если бы все случилось именно так, может быть, было бы лучше для всего человечества, но так не случилось.
Вместо этого Бобби развернулся обратно в сторону холма Карригана, небрежно держась за хвост собственного самолета, чтобы не свалиться с проклятого летательного аппарата, и направил его к маленькому пруду посреди парка Гранта. Вот он скользит над его поверхностью на высоте пяти футов, четырех.., и мчится, касаясь подошвами своих кроссовок воды. Поднимает двойные волны и распугивает обычно самодовольных (и перекормленных) уток, разбегающихся с возмущенным кряканьем перед ним, заливающимся радостным смехом. Он вылетел на противоположный берег, точно между двумя скамейками, о которые обломились крылья его самолета. Бобби вывалился из седла, ударился головой о землю и расплакался.
Вот каков был Бобби.

***

Далеко не все в нашей жизни было таким эффектным. Более того, насколько я помню, больше не было подобных случаев.., по крайней мере до появления «калмэйтива». Но я рассказал вам об этом случае лишь потому, что крайности лучше всего иллюстрируют нормальные обстоятельства: жизнь вместе с Бобби становилась настоящим безумием. К девяти годам он слушал лекции по квантовой физике и высшей математике в Джорджтаунском университете. Однажды он заглушил все радиоприемники и телевизоры на нашей улице и четырех прилегающих кварталах — своим голосом. Дело в том, что он нашел, на чердаке старый портативный телевизор и превратил его в широковещательную радиостанцию. Старый черно-белый «Зенит», двенадцать футов провода, предназначенного для точного воспроизведения звука, и металлическая вешалка на коньке крыши — вот и все! Примерно пару часов жители четырех кварталов Джорджтауна могли принимать только одну станцию WBOB.., то есть моего братца. Он читал мои рассказы, идиотски шутил и объяснял, что только значительное содержание серы в печеных бобах является причиной того, что наш отец выпускал такое количество злого духа в церкви по утрам в воскресенье.
— Но вообще-то он старается пердеть как можно тише, — сообщил Бобби своим слушателям, которых было не менее трех тысяч, — причем иногда сдерживает особенно громкие звуки до тех пор, пока не наступит время гимнов. Отцу такие откровенности не слишком понравились, не говоря уже о том, что ему пришлось заплатить семьдесят пять долларов штрафа в Федеральную комиссию по радиосвязи за незаконное использование эфира. Эту сумму он вычел из карманных денег, выделяемых Бобби на следующий год.
Жизнь с Бобби… Вы только посмотрите, я плачу. Интересно, это настоящие чувства или им приходит конец? Думаю, что первое. Боже мой, ведь я так любил его — но все-таки мне кажется, что на всякий случай лучше поторопиться.
***

Далеко не все в нашей жизни было таким эффектным. Более того, насколько я помню, больше не было подобных случаев.., по крайней мере до появления «калмэйтива». Но я рассказал вам об этом случае лишь потому, что крайности лучше всего иллюстрируют нормальные обстоятельства: жизнь вместе с Бобби становилась настоящим безумием. К девяти годам он слушал лекции по квантовой физике и высшей математике в Джорджтаунском университете. Однажды он заглушил все радиоприемники и телевизоры на нашей улице и четырех прилегающих кварталах — своим голосом. Дело в том, что он нашел, на чердаке старый портативный телевизор и превратил его в широковещательную радиостанцию. Старый черно-белый «Зенит», двенадцать футов провода, предназначенного для точного воспроизведения звука, и металлическая вешалка на коньке крыши — вот и все! Примерно пару часов жители четырех кварталов Джорджтауна могли принимать только одну станцию WBOB.., то есть моего братца. Он читал мои рассказы, идиотски шутил и объяснял, что только значительное содержание серы в печеных бобах является причиной того, что наш отец выпускал такое количество злого духа в церкви по утрам в воскресенье.
— Но вообще-то он старается пердеть как можно тише, — сообщил Бобби своим слушателям, которых было не менее трех тысяч, — причем иногда сдерживает особенно громкие звуки до тех пор, пока не наступит время гимнов. Отцу такие откровенности не слишком понравились, не говоря уже о том, что ему пришлось заплатить семьдесят пять долларов штрафа в Федеральную комиссию по радиосвязи за незаконное использование эфира. Эту сумму он вычел из карманных денег, выделяемых Бобби на следующий год.
Жизнь с Бобби… Вы только посмотрите, я плачу. Интересно, это настоящие чувства или им приходит конец? Думаю, что первое. Боже мой, ведь я так любил его — но все-таки мне кажется, что на всякий случай лучше поторопиться.

***

Бобби закончил среднюю школу практически уже в десять лет, но так и не получил степени бакалавра гуманитарных или естественных наук, не говоря уж о большем. И все из-за этого огромного мощного компаса у него в голове, который поворачивался то в одну сторону, то в другую в поисках нужного ему полюса.
У него был период, когда он проявлял интерес к физике, и более короткий период интереса к химии.., в конце концов Бобби оказался слишком нетерпеливым и по отношению к математике, чтобы остановиться на одной из этих наук. Он знал, что легко справится с ними, но и химия, и физика — как и все точные науки — наскучили ему.
Когда Бобби исполнилось пятнадцать лет, он увлекся археологией. Прочесал вершины Белых гор вокруг нашего летнего коттеджа в Норт-Конуэй, воссоздал историю индейцев, которые жили здесь, на основе наконечников стрел, кремней, даже по структуре древесного угля давно погасших костров в древних пещерах в центральной части Нью-Хэмпшира.
Но прошло и это увлечение, и Бобби занялся историей и антропологией. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец и мать с неохотой дали согласие на просьбу Бобби отправиться с экспедицией антропологов из Новой Англии в Южную Америку.
Через пять месяцев он вернулся впервые в жизни загоревшим. Он также подрос на дюйм, похудел на пятнадцать фунтов и стал гораздо сдержаннее. Оставался веселым, но его прежняя детская радость, иногда такая заразительная, иногда утомляющая окружающих, но которую он излучал всегда, теперь пропала. Бобби стал взрослым. И, насколько я припоминаю, впервые заговорил о происходящем в мире.., о том, как все плохо. Это был 2003 год, когда группа «Сыновья Джихада», отколовшаяся от ООП (название этой группы почему-то всегда напоминало мне католическую общественную организацию где-нибудь на западе Пенсильвании), взорвала нейтронную бомбу в Лондоне. Радиацией было заражено шестьдесят процентов английской столицы, а ее остальная часть превратилась в исключительно вредное для проживания место, особенно для тех, кто собирался иметь детей или рассчитывал прожить дольше пятидесяти лет. В этом же году мы пытались установить блокаду Филиппин, после того как правительство Седеньо пригласило к себе «небольшую группу» китайских советников (примерно пятнадцать тысяч, по данным наших разведывательных спутников). Мы были вынуждены отступить лишь тогда, когда стало совершенно ясно, что: а) китайцы отнюдь не шутили относительно нанесения ракетно-ядерного удара из своих ракетных шахт, если мы не откажемся от блокады, и б) американский народ не проявлял ни малейшего желания совершить массовое самоубийство из-за каких-то Филиппинских островов. И в этом же году некие обезумевшие ублюдки — албанцы, по-моему, — сделали попытку рассеять с воздуха вирус СПИДа над Берлином.
Подобные новости наводили уныние на всех, но. Бобби был потрясен больше других.
— Почему люди относятся друг к другу с такой злобой? — спросил он однажды меня.
Мы находились в нашем летнем коттедже в Нью-Хэмпшире. Подходил к концу август, и почти все вещи были упакованы в коробки и чемоданы. Коттедж выглядел печальным и покинутым — так бывает всегда, перед тем как мы разъезжаемся и покидаем семейное гнездо. Я уезжал обратно в Нью-Йорк, а Бобби — в Уэйко, Техас, — представляете себе?.. Он все лето читал материалы по социологии и геологии — разве придумаешь безумнее комбинацию?
— и хотел провести там несколько экспериментов. Он задал вопрос небрежным тоном, но я заметил, что мать смотрела на него последние две недели, пока мы были все вместе, каким-то странным внимательным взглядом. Ни папа, ни я еще не заподозрили это, но мне кажется, что мама поняла: стрелка компаса Бобби наконец перестала поворачиваться из стороны в сторону и уперлась в полюс, который он так долго искал.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Ты хочешь, чтобы я ответил тебе?
— Кому-то придется ответить, — заметил он. — И очень скоро, судя по тому, как развиваются события.
— Они развиваются так потому, что так развивались всегда, — пожал я плечами, — а люди относятся друг к другу с такой злобой потому, что такими уж созданы. Если ты хочешь винить кого-то, вини Господа Бога!
— Чепуха. Я не верю этому. Даже двойные Х-хромо-сомы в конце концов оказались чепухой. Только не говори, что всему виной экономические причины, конфликт между богатыми и бедными, потому что это тоже объясняет далеко не все.
— Первородный грех, — ухмыльнулся я. — Мне нравится это объяснение — оно хорошо звучит и под него можно танцевать.
— Ну что ж, — сказал Бобби, — может быть, причина действительно заключается в первородном грехе. Но посредством чего, старший брат? Ты не задавал себе такого вопроса?
— Посредством чего? Не понимаю.
— Мне кажется, все зависит от состава воды, — задумчиво произнес Бобби.
— Состава чего?
— Воды. Что-то содержится в воде.
Он посмотрел на меня.
— Или, может быть, чего-то в ней не хватает.
На следующее утро Бобби отправился в Уэйко. С тех пор я не видел его, пока он не вошел в мою квартиру, одетый в спортивную майку наизнанку, с двумя стеклянными ящиками.
Это произошло три года спустя.

***

— Как поживаешь, Хауи? — произнес он, входя в комнату и небрежно хлопая меня по спине, словно прошло всего три дня.
— Бобби! — крикнул я, обнял его и крепко прижал к себе. В грудь мне врезалось что-то твердое, и я услышал разъяренное жужжание.
— Я тоже рад видеть тебя, — сказал Бобби, — только не наваливайся так сильно. Ты расстраиваешь туземцев. Я тут же сделал шаг назад. Бобби поставил на пол большой бумажный мешок, который нес перед собой, и снял рюкзак, перекинутый через плечо. Затем он осторожно извлек из мешка стеклянные ящики. В одном из них было пчелиное гнездо, в другом — осиное. Пчелы начали уже успокаиваться и продолжали дело, которым занимались раньше, тогда как осы явно проявляли свое неудовольствие происходящим.
— Ну хорошо, Бобби, — сказал я. Посмотрел на него и улыбнулся. Глядя на него, я не мог не улыбаться. — Что ты придумал на этот раз?
Он расстегнул «молнию» на рюкзаке и достал оттуда банку из-под майонеза, наполненную до половины прозрачной жидкостью.
— Видишь? — сказал он.
— Да. Похоже на воду или самогон.
— Вообще-то в банке и то и другое, если только ты мне поверишь. Это взято из артезианской скважины в Ла-Плата, небольшом городке в сорока милях к востоку от Уэйко. До того как я перегнал эту жидкость, чтобы получить вот этот концентрат, у меня было пять галлонов воды. Там у меня настоящий перегонный (аппарат, Хауи, но я не думаю, что правительство будет преследовать меня за это. — Он продолжал усмехаться, и его усмешка стала еще шире. — Здесь нет ничего, кроме воды, но это все-таки самый невероятный самогон, когда-либо известный человеческой расе.
— Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.
— Не понимаешь, но сейчас все поймешь. Знаешь что, Хауи?
— Что?
— Если наша идиотская человеческая раса сумеет продержаться еще шесть месяцев и за это время не уничтожит себя, я готов поспорить, что она будет существовать вечно.
Он поднял банку из-под майонеза, и один его глаз, увеличенный во много раз, с поразительной торжественностью уставился на меня.
— Это величайшее лекарство, — произнес он. — Оно излечивает самую ужасную болезнь, от которой страдает Homo sapiens.
— Лекарство от рака?
— Нет, — покачал головой Бобби. — От войн. Драк в барах. Перестрелок. И прочей мерзости. Где тут у тебя туалет, Хауи? Мне нужно почистить зубы.
Когда Бобби вернулся в комнату, он не только вывернул майку на нужную сторону, но даже причесался. Правда, я наметил, что его метод причесываться ничуть не изменился. Бобби просто совал голову под кран и затем зачесывал волосы назад пальцами вместо расчески.
Он взглянул на два стеклянных ящика и заявил, что и пчелы и осы вернулись в нормальное состояние.
— Нельзя сказать, что осиное гнездо когда-либо приближается к тому состоянию, что можно назвать нормальным, Хауи. Осы — общественные насекомые, подобные пчелам и муравьям, но в отличие от пчел, которые почти всегда сохраняют разум, и муравьев, временами страдающих от приступов шизофрении, осы — абсолютные и полномасштабные безумцы. — Он улыбнулся. — В точности как мы, люди. — Он снял крышку с ящика, в котором находилось пчелиное гнездо.
— Знаешь что, Бобби, — сказал я. На моем лице появилась улыбка, но, пожалуй, неестественно широкая. — Закрой свой ящик с пчелами и сначала расскажи мне обо всем, а? Продемонстрируешь свои фокусы потом. Я хочу сказать, что хозяйка дома — настоящая кошечка, милая и добрая, а вот консьержка — огромная баба, курит сигары и весит больше меня фунтов на тридцать. Она…
— Тебе понравится эта картина, — убеждал Бобби, словно не слышал, что я говорил.
Я был знаком с этой привычкой так же хорошо, как и с его методом причесываться десятью пальцами. Он не то что был невежливым, а часто увлекался и не слышал, что происходит вокруг.
Попытаться остановить его? Да ни в коем случае! Я был так счастлив, что он вернулся. Думаю, я понимал даже в тот момент, что произойдет нечто ужасное, но, когда я проводил с Бобби больше пяти минут, он прямо-таки гипнотизировал меня. Он был словно Люси из знаменитого комикса — с футбольным мячом в руках, обещающий, что уж на этот раз все будет в полном порядке, а я выступал в роли Чарли Брауна, устремляющегося по полю, чтобы пнуть его.
— По правде говоря, ты, наверное, уже видел все это раньше, — продолжал Бобби, — такие фотографии время от времени печатают в журналах — или в документальных фильмах о дикой природе. В этом нет ничего необычного, однако выглядит поистине потрясающе, потому что у людей существует совершенно необоснованное предубеждение относительно пчел.
Самым удивительным было то, что он был прав — я действительно видел все это раньше.
Бобби сунул руку внутрь ящика между пчелиным гнездом и стеклом. Меньше чем через пятнадцать секунд его рука покрылась шевелящейся черно-желтой перчаткой. И тут я мгновенно вспомнил: сижу перед телевизором в детской пижаме, прижимаю к груди своего плюшевого медведя примерно за полчаса до того, как лечь спать (и, уж конечно, за несколько лет до рождения Бобби), и наблюдаю со смешанным ужасом, отвращением и увлечением, как новоявленный пчеловод разрешает пчелам залезать на его лицо, полностью покрывая его. Сначала пчелы образуют у него на голове что-то вроде капюшона палача, а затем он сметает их, превращая в какую-то чудовищную живую бороду.
Бобби вдруг поморщился, затем усмехнулся.
— Одна сейчас ужалила меня, — сказал он. — Пчелы все еще не пришли в себя после поездки. Я ведь сначала попросил местную даму, занимающуюся страховкой, подбросить меня от Ла-Платы до Уэйко — она управляет старым самолетом «пайпер-каб». Дальше воспользовался какой-то местной авиалинией до Нового Орлеана. Сделал не меньше сорока пересадок, но готов поклясться, что окончательно вывела их из себя поездка на такси с Ла-Гарбинс. На Второй авеню еще больше ухабов, чем на Бергенштрассе после капитуляции немцев. — Знаешь, Бобби, мне кажется, что тебе все-таки лучше убрать руку из этого ящика, — заметил я, все время ожидая, что какие-нибудь пчелы вылетят и начнут метаться по комнате. В этом случае мне придется охотиться за ними со свернутым в рулон журналом, убивать их одну за другой, словно они пытаются скрыться из тюрьмы, как в старом кино. Но ни одна из них не пыталась вылететь — пока.
— Успокойся, Хауи. Ты когда-нибудь видел, чтобы пчела ужалила цветок? Или хотя бы слышал об этом, а?
— Ты не похож на цветок.
Бобби рассмеялся.
— Черт побери, Хауи, ты думаешь, пчелы знают, как выглядит цветок? Нет, конечно! Они так же не подозревают, как выглядит цветок, как ты или я знаем, как звучит облако. Пчелы просто чувствуют сладость на моем теле, потому что в моем поту содержится диоксин сахарозы — вместе с тридцатью семью другими диоксинами, о которых нам известно.
Он выдержал паузу и посмотрел на меня хитрым взглядом.
— Хотя должен признаться, что я принял определенные меры и немного, так сказать, подсластил себя сегодня. Съел пачку вишен в шоколаде, когда летел в самолете…
— Господи, Бобби!
— ..а потом, когда ехал сюда на такси, добавил пару пирожных с кремом.
Он опустил в ящик вторую руку и принялся осторожно сметать пчел обратно. Я заметил, как он еще раз поморщился, перед тем как стряхнул последнюю пчелу. А успокоился только тогда, когда закрыл крышку на стеклянном ящике. На обеих его руках виднелись красные опухоли: одна на левой ладони, в самой середине, другая на правой, повыше, в том месте, которое хироманты называют «браслетом удачи». Две пчелы ужалили его, но я понял, что он хотел мне доказать: по крайней мере это ничто по сравнению с четырьмястами насекомыми, что ползали по его руке.
Он извлек из кармана джинсов пинцет, подошел к моему столу, отодвинул в сторону стопку бумаг рядом с компьютером, которым я теперь пользовался, и направил мою тензорную лампу на то место, где раньше лежала бумага. Отрегулировал свет лампы, и на поверхность стола из вишневого дерева теперь падал ослепительный кружок света.
— Пишешь что-нибудь интересное, Бау-Вау? — небрежно спросил он, и я почувствовал, как волосы у меня на шее встали дыбом. Когда последний раз он называл меня Бау-Вау?
Когда ему было четыре года? Или шесть? Не помню, черт возьми. Он осторожно работал пинцетом над своей левой рукой. Наконец Бобби извлек что-то крохотное, похожее на волосок, выдернутый из носа, и положил в мою пепельницу.
— Статью о подделках в артистическом мире для «Ярмарки сует», — ответил я. — Бобби, что ты придумал на этот раз, черт побери?
— Ты не мог бы выдернуть второе жало? — попросил он. Протянул мне пинцет и правую руку, глядя на меня с извиняющейся улыбкой. — Я считаю себя таким умным, что должен в равной степени владеть левой и правой рукой, но у левой руки коэффициент интеллектуальности все-таки не больше шести.
Тот же самый старина Бобби.
Я сел рядом с ним, взял пинцет и принялся вытаскивать пчелиное жало из красной опухоли на ладони, из места, которое в его случае следовало бы назвать «браслетом рока». Пока я занимался этим, он рассказал мне о разнице между пчелами и осами, о разнице между водой в Ла-Плате и Нью-Йорке и о том, каким образом он собирается все уладить с помощью своей воды и при моей поддержке.
Так вот и получилось, что я согласился бежать к футбольному мячу, который держал мой смеющийся гениальный брат, но уже в последний раз.

***

— Пчелы не жалят, если только у них нет иного выхода, потому что при этом они погибают, — равнодушно заметил Бобби. — Помнишь наш разговор в Норт-Конуэе, когда ты сказал, что мы убиваем друг друга из-за первородного греха?
— Помню. Постарайся не шевелиться.
— Если бы такое случилось, если бы существовал Бог, так любивший нас, что отдал нам собственного сына, распятого на кресте, и одновременно послал нас в ад на ракетных санках только потому, что одна глупая сука откусила кусок ядовитого яблока, то проклятие, предназначенное нам, было бы таким: он превратил бы нас в ос вместо пчел. Черт возьми, Хауи, чем ты там занимаешься?
— Не шевелись, и я извлеку жало, — сказал я. — Если ты предпочитаешь размахивать руками, я подожду.
— Хорошо, — согласился он и после этого, пока я вытаскивал жало, сидел относительно неподвижно. — Видишь ли, Бау-Вау, пчелы созданы природой, чтобы исполнять роль камикадзе. Посмотри на дно стеклянного ящика, и ты увидишь там тех двух, что ужалили меня, мертвыми. Их жала снабжены колючками вроде рыболовных крючков. Пчелиные жала убираются внутрь тела совершенно свободно, но когда они жалят кого-нибудь, то разрывают собственные внутренности.
— Ужасно, — сказал я, бросая второе жало в пепельницу. Я не заметил колючек, но у меня не было микроскопа.
— Вот что делает их особенными, — сказал Бобби.
— Это уж точно.
— Осиные жала, наоборот, гладкие. Осы могут жалить тебя столько раз, сколько им заблагорассудится. После третьего или четвертого раза у них кончается запас яда, но жалить они могут тебя и дальше — сколько им понравится… Обычно они так и поступают. Особенно это относится к складчатокрылым осам, именно эта порода и находится в стеклянном ящике. Их нужно предварительно успокоить. Для этого применяется вещество под названием «ноксон».
После этого у них наступает чертовское похмелье, и они, наверное, просыпаются еще более свирепыми.
Он серьезно посмотрел на меня, и я впервые увидел темные тени усталости у него под глазами. Я понял, что мой брат устал больше, чем когда-либо.
— Именно поэтому люд

WordPress: 59.58MB | MySQL:309 | 4,323sec