читать рассказ Чайник, которого не было» Джон Маверик

«Чайник, которого не было» Джон Маверик

Рассказ о том, как мнение большинства влияет на наше восприятие действительности. В нем есть и юмор и о чем подумать.

«Чайник, которого не было»

Если день не задался с утра — то пиши пропало. Так и пойдет наперекосяк. За что не возьмешься, получится сплошной конфуз, и хорошо, если поблизости не окажется никого из знакомых. Перед чужими не так стыдно. Хотя городок-то маленький, все друг друга знают, если не по имени — то уж вприглядку точно, и кто тут кому чужой? Одна семья. Большая. Не то чтобы дружная, но благожелательная вполне, нормальная бюргерская семья.
В понедельник, пятнадцатого августа, Хельга Шторх проснулась на целый час позже обычного — в половине девятого — и вместо того, чтобы встряхнуться и побежать по делам, еле-еле выползла из постели. Ноги-руки будто войлочные, мягкие и сонные, и чувство такое мерзкое, будто не из-под одеяла вылезла, а из бака с грязным бельем. В голове со вчерашнего вечера засел глупейший фантастический рассказ, который она прочла перед сном. Что в нем точно происходило, фрау Шторх поняла не до конца. Некие существа из трехмерного мира жили бок о бок с другими — из мира четырехмерного, и реальность у них была вроде бы общая, но не вполне. В рассказе объяснялось — но очень путано — почему некоторые предметы находились во всех измерениях сразу, а прочие — в каком-нибудь одном. В результате в обоих мирах царила великая неразбериха, и даже по поводу самых простых вещей герои никак не могли столковаться.
«Очень неудобно у них там устроено, — размышляла фрау Шторх, убирая со стола остатки завтрака и собираясь в магазин. — Прямо ужасно неловко. Купишь, например, мясо к обеду — нажаришь отбивных или котлеты сделаешь, или гуляш с чесночной подливкой… А кроме тебя его никто и не укусит. Потому что четырехмерное оно, мясо это… И ладно, в кругу семьи, а если гостям такое подашь? Хозяйка-то, скажут, пустую тарелку принесла. Срам да и только».
При мысли о подобной неудаче у нее взмокли ладони и пот крупными бисеринами выступил на лбу. Вот ведь напридумывал пустомеля-автор, что, хоть и видно с первого взгляда — что чепуха несусветная, но со второго — втягиваешься, и веришь где-то в глубине сердца и переживаешь по-настоящему. Из-за фантастической ерунды она так разволновалась, что чуть не забыла дома кошелек. Между тем, Хельге было о чем подумать, кроме четырехмерного мяса.
Альбертик — ее покладистый, смирный Альбертик, вундеркинд и умничка — вдруг наотрез отказался ехать с родителями в отпуск. Что, мол, он там не видел, в этой Австрии, да и в его ли возрасте ходить вокруг колышка на мамином коротком поводке? Можно ведь и дома замечательно провести каникулы. С друзьями. Фрау Шторх не знала, что и делать. Обратилась за поддержкой к Фредерику, но тот пробурчал что-то вроде: «Взрослый парень, сам разберется, не век же его пасти» и уткнулся носом в руководство-по-эксплуатации-не-понятно-чего. Очки нацепил, старые, с мутными стеклами, и, навострив карандаш, принялся подчеркивать что-то в тексте, но Хельга видела, что на самом деле он не читает с карандашом в руках, а рисует на полях цветочки. Фредерик всегда прикидывался очень занятым, лишь бы ни за что не отвечать.
Минимаркет находился через дорогу. Продукты там были слегка дороже, чем, например, в «Лидле», но Хельге он нравился. Уютный, теплый и небольшой, и товары расставлены компактно, так, что не надо целую вечность бродить вдоль стеллажей, а можно сразу взять, что хочешь. Хозяйка и ее помощница — сама любезность. Каждую покупательницу величают по имени, приветствуют, как родную — словно не в магазин ты пришла, а к ним в гости. Да так и есть. Однако на этот раз фрау Шторх заметила на кассе новую девушку и — то ли от удивления, то ли от рассеянности — сказала ей «доброе утро», хотя уже давно перевалило за полдень.
«О, Господи, — ужаснулась Хельга, — она решит, что я сплю до двенадцати». Известно ведь,
что чем позже встаешь, тем дольше тянется «утро». Девушка слегка улыбнулась.
— Добрый день, фрау Шторх.
Час от часу не легче. Во всех отношениях неловкая ситуация, когда человек тебя узнает, а ты его — нет. А впрочем… Хельгу захлестнуло мучительное чувство дежавю. Где-то она встречала эту белокурую фройляйн — плоскую, как одиннадцатилетняя девчонка, и вроде некрашеную, потому что только у природных блондинок бывает настолько бледная, тонкая кожа с мягким румянцем, и длинные пальцы, и глаза, прозрачные, как бутылочное стекло. Вся она, до кончиков ногтей, словно сделана… не из фарфора, нет, фарфор — слишком грубый материал для такого воздушного создания, а из нежной, сияющей пластмассы.
Фрау Шторх пошла вдоль полок, собирая товары в корзину. Бутылка минеральной воды, лимонный кекс, печенье, пачка растворимого кофе, сарахная вата в коробке… Орешки, орешки не забыть, соленые, Фредерик любит к пиву. Две банки UrPils, нескисающее молоко… Мюсли — Альбертику на завтрак. Таблетки для посудомоечной машины. Что еще? Она остановилась, вспоминая. Может, стаканчики для сока купить? Под хрусталь, изящные. Гравировка — паутинная, точно иней на стекле. Да нет — ставить некуда. Хельга поджала губы и принялась выкладывать покупки на резиновую ленту кассы.
«Как это будет? — спрашивала себя фрау Шторх. — Отпуск на двоих, как в юности…Только без романтического флера».
Когда они с Фредериком последний раз выбирались куда-нибудь вдвоем? Вспомнить былое — приятно, вот только как же Альбертик? Один? Он ведь совсем беспомощный, кроме своей физики не смыслит ни в чем. Обед не сготовит, будет на бутербродах сидеть две недели. Язву получит. И что за друзья такие? С каких это пор друзья стали для него важнее семьи?
— Фрау Шторх, — прервала ее раздумья пластмассовая блондинка. — А чайник?
Она говорила с легким славянским акцентом.
Хельга вздрогнула.
— Что?
— Вы не могли бы вынуть чайник, чтобы мне удобнее было пробить? Будьте так любезны. Ну, хорошо, не беспокойтесь, фрау Шторх, я сама, — девушка привстала и, наклонившись к пустой корзинке, ловко провела сканером. — Пятьдесят три евро, восемьдесят центов.
«Боже, как много! — удивилась Хельга, лихорадочно разглядывая чек. — Ничего ж не купила…»
— Простите, — обратилась она к симпатичной кассирше. — Вы мне тут пробили чайник за двадцать евро…
— Да! — подхватила девушка. — Он уцененный, последний экземпляр. Смешная цена, правда? В Карштате не меньше пятидесяти стоил бы. Не какая-нибудь китайская поделка, а настоящий Вилеро-унд-Бох! Распись — ручная, вы только посмотрите, какие краски. Горят! Вот, взгляните, эта веточка рябины, честное слово, фрау Шторх, я и вкус ощущаю, горьковатый. На листики, пожалуйста, обратите внимание. Осенний букет — так и просится в вазу, и фаянс — белый-белый. Огонь и снег. Не чайник, а жар-птица!
— Что? — удивленно повторила фрау Шторх. — Какая птица?
Она только-только собиралась сказать, что не покупала никакого чайника и даже не видела ни одного, но, ошеломленная потоком красочных метафор, прикусила язык.
«Может, и правда, прихватила чего с полки, — Хельга покраснела, — по рассеянности. Может, крошечный он, сувенирный… Или упаковка другая, вот и перепутала сослепу. Мало ли…»
Лет с четырнадцати фрау Шторх видела не очень хорошо, но стеснялась носить очки.
Она поспешно вынула покупки из корзины и сложила в сумку, но чайника так и не обнаружила — ни большого, ни маленького, ни в упаковке, ни без.
— Это из русского фольклора, — охотно пояснила девушка, и, поскольку Хельга не уходила, а стояла в замешательстве рядом с кассой, улыбнулась еще лучезарнее. — Да, пожалуйста? Я могу вам чем-нибудь помочь?
— Нет-нет, спасибо, — засуетилась фрау Шторх, думая: «Да Бог с ними, с двадцатью евро, не обеднею. Как нехорошо получилось… У фройляйн, похоже, не в порядке с головой. Совсем, можно сказать, неладно. Не зря про блондинок шутки всякие шутят. Счастье, что чайник ей привидился, а не айфон последней модели. Это я дешево отделалась», — успокаивала она себя.
Домашние дела тем и хороши, а может быть, и тем плохи, что не требуют мыслительной работы. Фрау Шторх прибиралась и готовила, а в голове царила все та же разноцветная каша:
двадцать евро, фантастический рассказ, призрачный чайник… почему-то захотелось его увидеть — расписной, из снежно-белого фаянса, в осенних листьях и рябиновых ягодах. Красиво, наверное. Уникальная вещица. Хельга вдруг почувствовала себя девчонкой, шести- или семилетней, на веранде за накрытым столом. Нахлынули воспоминания… Бабушка — почти молодая, со строгим седым пучком и в льняном платье стиля «ландхауз». На вышитой скатерти расставлены чашки, колотый сахар на блюдечке, ваза с конфетами. И — он, герой трапезы, жаркий, пузатый, укутанный полотенцем. Заварочный чайник, полный крепкого темно-янтарного напитка. Семья в сборе: мать, сестра, братья-двойняшки. В кресле-качалке — отец, ноги закутаны одеялом. Он уже тогда ходил с палочкой и все время мерз. Одну заварку не пьют, слишком горькая, и бабушка дает чаю настояться, а потом разливает понемногу — на треть чашки, чтобы после долить кипятком. В каждую чашку полагалось положить смородиновый лист, для аромата. Хельга вздохнула. В семье Шторхов чай не пили — только кофе, да и тот на бегу и на весу. Вышитая скатерть, жар под полотенцем, запах смородинового листа — все это осталось в далеком детстве. И, казалось бы, что мешает — купить конфет, чайник, заварку, вскипятить воду и накрыть стол на троих, а можно и свекра со свекровью позвать, друзей, Хельгиных братьев или сестру. Так легко, вроде бы, а руки не доходят, и все уже не то, не так, как было раньше…
К обеду пришел из университета Альбертик. Фрау Шторх слышала из кухни, как сын возится в прихожей, снимает обувь, в тапочках шлепает через гостиную… Усталый и как никогда близорукий — после яркого дневного света, идет угрюмо, на ходу протирая салфеткой очки. Вернее, нет, застывает, как соляной столб, и с шумом втягивает в себя воздух, так, что получается нечто среднее между «Вау!» и «Ух!» — вздох удивления и восхищения.
— Альберт? — фрау Шторх выронила от неожиданности кухонное полотенце и поспешила в комнату. — Что случилось?
— Мама, это где же ты красоту такую купила? Ух, здорово!
— Где? Что? — растерялась она.
Хельга никак не могла взять в толк, на что глядит сын. Альберт стоял у буфета и придирчиво рассматривал пустое место рядом с фарфоровым олененком.
— Да чайник, мам. Шикарный просто, будто из музея. Эксклюзив, ага! Дорогой, наверное?
— Двадцать евро, — машинально ответила Хельга. — Он уцененный был.
— Молодец! — похвалил Альберт. — Умеешь ты в любой куче хлама отыскать — вещь. Причем именно то, что нужно. Знаешь, мы с ребятами, бывает, в паузу чай в столовой заказываем, черный, и вкусно так, особенно, если сахара три ложки с горкой положить… Я все мечтаю, хорошо бы дома чаепитие устроить. А ты — как угадала…
Довольный, он проследовал в ванную — мыть руки.
Фрау Шторх недоверчиво ощупала гладкую полку буфета. Подвинула олененка и ладонью смахнула пыль. Ничего. Она приняла бы историю за шутку, если бы не знала, что Альбертик никогда не шутит. Он и маленький-то неулыбчивым был. Стоял — вспоминала Хельга — в кроватке: зубы стиснуты, глаза грустные, большие, черные, как спелые маслины. В сердце смотрят. Жидкие брови сведены буквой «v». Кулачки побелели от непонятного усилия. Ни обычного младенческого гуканья, ничего — знай себе сопит. Фредерик беспокоился: у парнишки, мол, болит что-то. А может, у него нетипичный паралич лицевых мышц, губы не растягиваются, но Хельга верила, что с сыном все в порядке. Просто у мальчика такой серьезный взгляд на мир.
Вот и сейчас: если Альберт говорит, что чайник удивительно красив, значит, он удивительно красив. Другого не дано. А если для Хельги полка пуста, то проблема в полке, или в самой Хельге, или в несовместимости четырехмерной картинки с трехмерной, или в чем угодно, а никак не в Альбертике.
Фрау Шторх еще раз беспомощно изучила буфет и все, что находилось в нем, на нем и рядом с ним, а особенно тщательно — злополучную открытую витрину, и заторопилась на кухню. Обед остывал.
Так бы казус и позабылся за повседневными хлопотами, но на следующий день Альбертик принес неказистого вида том: «Канон чая» некоего Лу и пачку заварки.
— Черный цейлонский! — объявил гордо.
— Кто? — испугалась фрау Шторх.
— Чай цейлонский. А книга — старинная. Перевод с китайского, в универе, на развале нашел. Оказывается, это целая философия, как сорт подбирать, как заваривать… Напиток, как объект духовной практики. Лу Юй так и пишет: если регулярно пить чай — окрылишься. Очень интересно.
Хельга виновато взяла книжку, полистала… Очарованием тайны пахнуло с желтоватых, ломких страниц. Словно понимал этот — будь он неладен — Лу Юй, отчего одним достается расписной чайник, а другим — пустая витрина. Карма, будь она неладна. Грехи прошлых жизней гирями висят на крыльях, тянут вниз. Искажают зрение — и не заглянуть за черту, не подпрыгнуть выше головы. Завеса непроницаема, сколько ни пей чаю. Хоть ведрами.
«А может, все дело в возрасте? — грустно думала фрау Шторх. — Мы не видим того, что видят наши дети. Известно ведь, например, что подростки слышат звуки высокой частоты, а взрослые эту способность теряют? С возрастом часть души слепнет и глохнет».
Если бы взгляд мог прожигать дырки, буфет в гостиной Шторхов уже через неделю стал бы дырявым, как решето. Олененка Хельга переселила на этажерку в передней — где он, сказать по правде, очень неплохо смотрелся — и каждый день полировала тряпочкой осиротевшую полку. И вглядывалась, вглядывалась до жжения в зрачках… до мягкого тумана перед глазами, золотистого тумана, в котором, словно искры в дыму, вспыхивали — то серебряная змейка, то изящная ручка из белого фаянса, то лист, то алая рябиновая ягода.
«Вот же он, вот!» — бормотала себе под нос Хельга, щупая воздух, и пальцы ее натыкались на что-то гладкое, неуловимое, холодное и текучее, как янтарь.
Фредерика пытала: мол, как тебе мое новое приобретение, но тот лишь мычал в ответ:
— Да… очень… очень да, — что в переводе на человеческий язык означало: «Отстань, Хельга, со своими кухонными делами!». Фрау Шторх так и не поняла, в какой реальности живет ее муж — в ее или в Альбертиковой.
Злополучный «Трактат» пылился на телевизионной тумбочке вместе с Хельгиными кулинарными журналами и телефонными справочниками. Шторх-младший быстро потерял к нему интерес да и про чаепитие не вспоминал. Не до того ему было: домой возвращался все позже и позже. Лабораторные, семинары какие-то вечерние, коллоквиумы… Хельга волновалась, конечно. Совсем замучили ребенка, но, главное — мальчику наука в радость. Приходит из университета — глаза блестят. За ужином бутерброд мимо рта проносит, до того погружен в свои мысли.
Фрау Шторх гордилась сыном и, мечтая стать хоть в чем-то достойной его, прилежно медитировала на призрак чайника. То прищурится, то взглянет под необычным углом… Туман клубился, дразнил, обретал звонкую, белоснежную плоть. Казалось бы, да ну его совсем. Хельге сто лет в обед никакой чайник не нужен. Сопричастности к внутреннему миру Альбертика — вот чего ей хотелось. В его измерении — хоть недолго погостить. Невидимый предмет был ценен для Хельги не сам по себе, а как заветный ключ из сказки, открывающий двери в неведомое, в некую параллельную явь.
Он проявился — буднично, как будто не одну неделю простоял на буфетной полке, ожидая, когда хозяйка, наконец, обратит на него внимание. Запылиться — и то успел. Чета Шторхов как раз собиралась в отпуск, и Хельга паковала дорожную сумку. Как челнок, сновала туда-сюда по квартире, подбирая то одно, то другое, вошла в гостиную — и обомлела. Так вот, оказывается, какое чудо она купила в минимаркете за двадцать евро! Фрау Шторх приблизилась острожно, затаив дыхание, словно боялась, что оно исчезнет. Погладила носик, смахнула махровый налет с крышечки. И как люди делают такое? Щекастый, яркий и одновременно утонченный, блестящий плавными изгибами. Словно его не человек тонкой кисточкой, а сама осень расписала щедро. Не бабье лето с его легкомысленными красками, а поздняя осень — стылыми газонами хрустящая, потому что только после заморозков так полыхают рябиновые кисти, такой болезненно-хрупкой становится листва…
Весь отпуск Хельгу не покидало возвышенно-просветленное настроение, словно к чему-то волшебному она прикоснулась. Глядя на жену, и Фредерик взбодрился. Альбертик, слава
Богу, не спалил квартиру и не умер с голоду, а сразу же по приезде родителей огорошил их новостью: завтра-де он представит им свою невесту.
«Ну вот, — печально подумала Хельга. — Когда-то это должно было случиться. Мальчик уже совсем большой». Конечно, сорок раз передумают, дети еще… Если только его подруга — не взрослая. При мысли о подобной возможности фрау Шторх почувствовала, что волосы у нее на голове встают дыбом, как шерсть у волчицы.
К счастью подруга сына — у Хельги язык не поворачивался назвать ее невестой, глупость, какая же глупость в их возрасте! — оказалась ровесницей Альбертика. Студентка, желторотая, как и ее новоявленный жених. Девушка шагнула на порог, улыбнулась пласстмассово — и Хельга узнала белокурую кассиршу из минимаркета.
— Мама, познакомься, это Вероника, — торжественно произнес Альбертик.
Фрау Шторх недоверчиво пожала узкую кукольную руку.
— Очень рада. А я вас помню, вы подрабатывали в магазине через дорогу от нас и продали мне, — она кивнула в сторону буфета, — вот этот чайник. Я им очень довольна, — добавила, желая сделать девушке приятное.
Вероника смутилась — как обыкновенно смущаются блондинки, вспыхнув не только щеками, но и лбом, и шеей, и даже мочками ушей.
— Альберт, но… — она растерянно оглянулась, — ты говорил, что твоя мама… э… Фрау Шторх! — вдруг заявила она решительно. — Пожалуйста, извините меня.
Хельга ничего не понимала.
— За что извинить?
— Мам, ну… — пробасил Альбертик. Он хоть и выглядел спокойным, изо всех сил тер очки и моргал подслеповато, — что ж мы в дверях-то топчемся… Ника, проходи. Мам, понимаешь, Вероника учится на психологии, на втором курсе, и ей задали сделать что-то вроде исследования на тему фиктивного маркетинга… Ну, как бы продать кому-то воображаемый товар…
— Ты обещал, что все объяснишь маме!
— Я считал, что тут и так все ясно, — пожал плечами Альберт. — Да, мам? — он пытался заглянуть Хельге в глаза.
— И подопытным кроликом выбрали меня? — Хельга не знала, сердиться или обратить все в шутку. С полки ей лукаво подмигивал крутобокий, расписной… — Но, погодите, а почему воображаемый? Вот же он, чайник, настоящий.
— Где?
— Да вот.
Повисла тревожная тишина.
— Мам, ты хорошо себя чувствуешь? — робко спросил Альбертик.
— Фрау Шторх?
Хельга провела кончиками пальцев по холодному фаянсу. Настоящий. Постучала ногтем по крышке, сморгнула — и… засмеялась.
— Ну, мам, ты даешь! Мы уж думали, ты серьезно.
— Один-один, фрау Шторх!
— Вероника, что вы с ним сделали? — воскликнула Хельга.
Альбертик улыбался.
А потом они — все вместе — сели ужинать. Фрау Шторх расставила чашки, нарезала тонкими ломтиками лимонный пирог. Фредерик надел по случаю галстук и лаковые туфли взамен старых шлепанцев. Чайник Хельга сполоснула кипятком, как учил мудрый Лу, насыпала «черный цейлонский» и залила до краев. Закрыла крышечку, а после — трижды обернула теплой шалью. Так что был он или не было его — но чай в нем заварился отлично.

Джон Маверик

Джон Маверик — русские рассказы из Германии. Интервью

Хочу вам рассказать о Джоне Маверике — авторе замечательных сюрреалистических рассказов, именно этим автор запомнился мне.

Джон живет в Германии в городе Саарбрюккен. В 1978 году ему посчастливилось родиться в Москве 2 февраля. По образованию Джон клинический психолог. В написании рассказов профессия сыграла, как мне кажется очень важную роль. Автор применяет опыт на бумаге и проводит над своими героями эксперименты. Жестокий, но интересный подход.

Публиковался в журналах «Полдень. Двадцатый век», «Млечный путь», «Юнона и авоська», «Эдита», «Очевидное и Невероятное», «Вокзал», «Второй Петербург», «Другие люди», «Сияние», «Сура», альманахе «ХХ век» и в детском иллюстрированном журнале «Кукумбер», а также в газетах «Школьник», «Горцы», «Калининградка», «Наша Канада» и еженедельнике «Обзор». Авторский сборник повестей и рассказов «Маленькое волшебство» вышел в Санкт-Петербургском издательстве «Другие люди». Рассказы автора так же вошли в сборники «Исправленному верить» (издательство ЭКСМО) и альманах «Автор». Роман «Граффити», написанный в соавторстве с Анастасией Галатенко, вышел в 2013 году в издательстве «Букмастер».

Анна: Начнем с банальностей. Проживаете вы в Германии в Саарбрюккене, как вас туда занесло из Москвы?

Джон: Все как обычно: семья уехала на ПМЖ, и я вместе с ней. Я был тогда подростком и самостоятельных решений не принимал. Теперь у меня две родины — по рождению и языку и страна, где я вырос, окончил школу, где все мои друзья и любимая работа.

А: Ваша профессия – детский психолог, но пишите вы преимущественно для взрослых, Я бы даже сказала, что вы пишете о детях для взрослых. Почему не для детей?

Д: Я пишу не только детях и не только для взрослых. По сути у моих трассказов нет какого-то конкретного адресата. Это просто мои размышления о жизни, облеченные в сказочную форму. А почему все-таки не для детей? Наверное, потому, что меня интересуют философские вопросы, чересчур сложные для юных читателей.

А: С чего началась любовь к писательству?

Д: Я люблю книги, люблю сочинять истории, вот, собственно, и все.

А: Вы уже не раз издавались, а какие дальнейшие планы? Хочется ли славы или вы относитесь к тем писателям, кто сыт только творчеством?

Д: Скорее, ко вторым. Кто может сейчас прославиться писательством? Творчество для меня хобби, а значит, по определению, не приносит ни славы, ни денег, только удовольствие.

А: А как вы относитесь к пиратству? Понятное дело, что мы с вами ничего не изменим, но это скорее для понимания, что думает писатель, а не читатель.

Д: Если рассуждать о пиратстве, то я, конечно же, принадлежу к лагерю читателей. Почти все прочитанные мной за последнее время книги скачаны в пиратских библиотеках. А мои собственные тексты лежат в сети, в открытом доступе, и каждый может их читать совершенно бесплатно.

А: Мне не удалось прочитать все ваши рассказы, их очень много. Выбрала несколько с разными датами. «Зеленый закат над Хонфлёром» — на чем основано этот рассказ, почему именно так вы описывает разницу между представлением о мире зрячего, но ослепшего и незрячего с рождения. Есть ли реальная история Луика?

Д: Прототипом Луика стал британский школьник Лукас Мюррей, освоивший технику «человеческой эхолокации». Таких людей, способных «видеть ушами», как летучие мыши, в мире всего несколько человек. Ну, а вся остальная история про незрячего художника и его завистливого брата, мной придумана.

Джон Маверик Интервью

А: «Чайник, которого не было» — отличный рассказ. Вы любите ставить психологические эксперименты над своими героями. Что вас подталкивает к таким рассказам. С чего начинается создание рассказа?

Д: Начинается по-всякому. С эмоции, образа, кем-то оброненногго слова. С чего-то легкого, как дуновение ветра. А психологические эксперименты помогают людям раскрываться, так же, как и чрезвычайные обстоятельства, катастрофы, войны. Перед лицом опасности и близкой смерти с человека, как луковая шелуха, осыпается все наносное. И наступает момент истины. Эксперимент — это «бескровный» способ выяснить, кто есть кто.

 Эксперимент — это «бескровный» способ выяснить, кто есть кто.

—Дж. Маверик

А: Давно мечтаю написать хоть что-нибудь больше четверостишия в художественном плане, но муза спит. Может что-то посоветуете мне и начинающим авторам?

Д: Пишите и не бойтесь. Главное, чтобы было, что сказать, а «легкость пера» придет со временем.

А: По моему впечатлению вы пишите больше всего об аутсайдерах. Как считаете, каждый человек немножко аутсайдер или таких меньшинство?

Д: Это с какой стороны посмотреть. Аутсайдеров, конечно, меньшинство, на то они и аутсайдеры. Но почти каждому человеку знакомо чувство отчуждения от толпы, собственной беспомощности и ненужности, одиночества.  В этом смысле можно сказать, что «все мы немного аутсайдеры».

А: Какие свои  рассказы вы любите больше всего и какие не любите?

Д: Все немножко люблю. Рассказы они ведь как дети, в каждом оставляешь какую-то частичку себя. Есть более значимые, в которых пытался осмыслить какую-то важную для себя проблему (такие, например, как «Опрокинутые зеркала» или «Сказка-ложь»), и случайные, написанные «под настроение».

А: Ваши любимые писатели? И почему.

Д: Любимых писателей много, но самые-самые, пожалуй, Виктор Пелевин, Чак Паланик и Харуки Мураками.

А: Если взять современных авторов, то кого выберите русских или немцев?

Д: Я выберу талант, смелость, фантазию, искренность, умение удивлять и радовать. А немец, русский или кто-то еще — какая разница? Если слово живое, оно останется живым на любом языке.

А: В каком жанре точно никогда писать не станете?

Д: Вряд ли когда-нибудь стану писать детективы. Загадки из серии «узнай, кто преступник» мне мало интересны. Не думаю также, что возьмусь когда-нибудь за военную тему — есть вещи, которые надо пережить, чтобы осмелиться их описывать.

А: Джон, у Вас есть сравнительно недавний рассказ “Сказка -ложь”. В нем собрано несколько историй вокруг одной, есть отсылки к Мураками и даже Кингу. Или мне показалось?

Д: Отсылка к Кингу — это, наверное, образ «злого клоуна»? Так его автор — не Кинг, а Эдгар По. А так, рассказ, конечно, не обособленный, он часть литературного пространства.

А: Если взглянуть на каждый рассказ,как на способ разобраться автора в своих переживаниях, то великие писатели становятся как-то ближе. Вам так не кажется? Я до разговора с Вами даже и подумать не могла о такой теории.

Д: Наверное, у каждого писателя по-своему. Кто-то пишет ради денег, а кто-то (уж если речь зашла о великих) надеется изменить мир. Я не могу говорить за всех.

А: В заключении наберусь смелости и попрошу у вас разрешения на публикацию одного из ваших рассказов на сайте. Разрешите?

Д: Да, конечно! Буду рад публикации.

А: Джон, спасибо вам за интересное интервью. Я по новому взглянула на малую прозу. Надеюсь еще ни раз с Вами побеседовать!

Д: И вам большое спасибо за беседу!

WordPress: 58.57MB | MySQL:201 | 4,192sec